Сажусь на диван, прямо в пальто. В квартире так тихо, что слышно, как тикают часы на кухне. Тик-так, тик-так. Отсчитывают секунды до Нового года. До новой жизни, которую я не знаю, как начать.
И тут что-то во мне ломается. Резко встаю.
— Хватит, — говорю вслух пустой квартире. — Хватит, хватит, хватит!
Хватаю коробку с игрушками, рву скотч. Стеклянные шары выкатываются на стол — красные, золотые, серебряные. Дед Мороз с отколотой краской на носу. Ему лет тридцать, ещё мамин. Ангелочки из соломы. Гирлянда из стеклянных бус.
Но ёлки нет.
На часах половина десятого. Ёлочные базары работают до десяти. Если побежать… Шапку натягиваю уже в лифте.
Бегу. Поскальзываюсь на повороте, чудом удерживаю равновесие. Вода в канале Грибоедова подо мной чёрная, как провал в никуда. Итальянский мост скользкий, перила обледенели.
— Девушка, мы уже закрываемся! — кричит продавец, узбек в грязном халате Деда Мороза и ушанке.
— Пожалуйста, мне только ёлку!
— Вам покороче? Или ветки? — закатывает глаза.
— Самую красивую, — упрямо качаю головой. — И высокую. Под потолок чтоб.
Он показывает трехметровую канадскую ель — пышную, симметричную, пахнущую хвоей и чудом. Стоит как чугунный мост, но какая разница. Достаю карточку.
— Доставка есть?
— Закончилась на сегодня. Завтра с утра могу.
Завтра — это уже двадцать восьмое. Завтра — это еще один день без елки. Сую ему деньги не торгуясь. Он пакует ель в сетку, затягивает.
— Я сама.
Он смотрит на меня с сомнением. Я метр пятьдесят, в пальто, без перчаток, явно не готова тащить дерево вдвое больше себя по снежному городу. Может, и не готова. Но мне очень нужно, значит, справлюсь.
— Тяжёлая она, может, завтра?
— Справлюсь! — отбираю у него елку, будто он может передумать мне ее отдавать.
Господи, она правда тяжёлая! Но если женщине чего-то по-настоящему хочется…
Иду обратно. Снег валит стеной. В свете фонарей уже не вальс, а сплошная белая пелена. Набережная пустая, только редкие машины шуршат шинами по свежему снегу. Ель сползает с плеча, цепляется за воротник.
Первые сто метров еще ничего. Адреналин несет. Злость на Антона несет. Упрямство несет. На второй сотне метров начинает ломить плечо. Перехватываю по-другому — тащу за собой, как Сизиф свой камень.
Снег валит все сильнее. В лицо, за шиворот, облепляет ресницы. Под ногами каша из снега с солью — дворники щедро сыпанули реагентов. Ноги разъезжаются. Прохожие обходят меня по широкой дуге: городская сумасшедшая с елкой наперевес.
На середине Итальянского моста силы кончаются. Просто кончаются, и все. Отпускаю елку она падает в сугроб. Пытаюсь удержаться на ногах, но поскальзываюсь и лечу следом.