Слово «баба» бьет меня наотмашь, словно пощечина.
— Давно он гуляет, — безжалостно продолжает Ирина, вколачивая гвозди в крышку гроба моего счастливого брака. — А тебе врет. В глаза смотрит и нагло брешет. За дурочку тебя держит, девонька. За удобную, слепую дурочку.
Я начинаю задыхаться. Воздух в комнате становится вязким, как кисель. Хочется вскочить, закричать, что это неправда, что Руслан меня любит, просто у нас кризис…
Но в голове всплывают его холодные глаза и презрительное: «Лена, лечи нервы» .
— Хочешь, чтобы он сам во всем признался? — вдруг спрашивает гадалка, подаваясь вперед. — Или, может, хочешь, чтобы любовница рассказала?
Я смотрю в ее разноцветные глаза, и меня словно парализует. Разум кричит, что нужно бежать отсюда, бежать без оглядки! Но боль и обида, копившиеся месяцами, вырываются наружу.
— Хочу, — шепчу непослушными губами, словно под гипнозом. — Я все хочу знать.
— Тогда ложись на диван, — командует Ирина. — Футболку задери по самые ребра, а брюки приспусти. Живот освободи.
Она надевает очки и тяжело, с кряхтением встает из-за стола, шаркающей походкой идет к старому советскому шкафу. Достает с верхней полки толстую, потрепанную тетрадь и начинает ее листать, плюнув на пальцы.
На душе становится невыносимо тяжело, темно и гадко. Мое тело буквально звенит от напряжения. Так и хочется вскочить, одернуть одежду и броситься вон из этой жуткой квартиры!
Но как бросить все на середине? Ведь половина правды уже открылась. Если я сейчас приеду домой и скажу Руслану, что была у гадалки и знаю про измены, он поднимет меня на смех. А то и правда в психушку упрячет, скажет, что я совсем с катушек слетела на почве ревности.
А вот если он сам признается… Если согласится с тем, что мои подозрения верны…
На деревянных ногах подхожу к продавленному дивану, ложусь на пропахшую чужим потом обивку. Дрожащими руками задираю край легкой летней футболки и спускаю молнию на джинсах, обнажая живот.
Чувствую себя невероятно уязвимой, жалкой и беззащитной.
Ирина придвигает скрипучий стул вплотную к дивану. Наклоняется надо мной. Я вижу в ее руке обычную шариковую ручку.
Она прижимает стержень к моей коже — холодно, царапает — и медленно чертит треугольник, а потом ещё один прямо вокруг моего пупка.
По позвоночнику бежит ледяная стая мурашек. Живот сводит тугим, болезненным комком животного ужаса.
Я крепко зажмуриваюсь, лишь бы не видеть лица гадалки. Лишь бы не чувствовать, как ее сальные, седые пряди волос щекочут обнаженную кожу.
Ирина начинает шептать.
Сначала тихо, неразборчиво. Ее губы почти касаются моего живота, прямо в центре нарисованного треугольника. Внутренности леденеют, сердце стучит через раз.