После исповеди мы все переходим в большой собор на утреннюю службу. А вечером… Вечером снова собираемся здесь, в этом маленьком, намоленном храме. На отчитку.
Теперь не протолкнуться. Люди стоят так плотно, что я чувствую чужое дыхание на своей щеке. Воздух густой, тяжелый от запахов пота, духов, шерстяной одежды и всеобщего, липкого страха.
Мой взгляд цепляется за двух женщин у стены. Норковые шубы в пол, кукольные, натянутые пластикой лица, неестественно длинные ресницы.
Мать и дочь, не иначе. Та, что помоложе, мертвой хваткой держит за руку мальчика лет восьми. Ребенок крутится, не может стоять на месте, что-то бормочет себе под нос.
— Вадик, успокойся! Вадик, помолчи! — только и дергает за руку мама.
— Хочу на улицу! Пусти, дура! — кричит сын.
Бабушка строго смотрит сверху:
— Мы отберем у тебя телефон, если не замолчишь!
Но Вадик продолжает истерить, обзывать мать и бабку, плеваться.
Наконец народ расступается и вперед проходит несколько батюшек и монахов. Начинается служба.
Мне не видно, что происходит впереди, у алтаря, но я отчетливо слышу страшные звуки, перекрикивающие голос священника.
Какая-то женщина начинает громко лаять. Еще одна воет, подражая волкам. Кто-то истерично смеется на весь храм, выкрикивает ругательства.
У меня в животе разгорается огненный комок. Печет так, что терпеть невозможно. Обхватываю живот руками, сгибаюсь пополам, готовая упасть. Силы внезапно закончились.
Рядом стоящая бабушка подхватывает меня под руку и тащит к стене. Достает из сумки небольшую фляжку из белого пластика. Отвинчивает крышку-стаканчик и наливает в нее воды:
— На, выпей, святая водичка, сейчас легче станет.
Делаю несколько глотков вкусной, прохладной воды и пожар успокаивается. Разгибаюсь, не веря, что помогло.
— Ты с собой водичку носи. Набери в источнике, который в беседке, и как прихватывает, так пей.
— Спасибо, — хрипло благодарю старушку.
И в этот момент взглядом выдергиваю из толпы шокирующую картинку. Дорого одетая молодая женщина держит на руках выгибающегося, словно гусеница, мальчика. Вадим закатил глаза и вертится так, будто его жарят на сковородке. Бабушка пытается удержать ноги, которыми он пинается. Ребенок локтем заезжает бабушке в лицо, разбивая нос, и кричит грубым мужским басом:
— Пустите, твари! Убью! Всех убью!
У меня волосы на голове встают дыбом. Поворачиваюсь к старушке:
— Что с ним?
— Так бесноватый! Вишь, сколько силы в нем?
— А женщины, которые впереди кричат?
— Так то кликуши. Тоже одержимые.
Мне это слово ни о чем не говорит, и я медленно пробираюсь к выходу. Страх сковал каждую мышцу, воздуха не хватает, в храме душно от такого количества людей.