Октябрь сменился ноябрём, и осень окончательно сдала свои права. И мир вокруг стал черно-белым…
Купцы, выждав пока дороги схватятся морозом после осенней распутицы, вновь потянулись к Курмышу. Санный путь встал, и это означало одно: в мою казну снова потекло серебро.
Но сегодня меня занимала не торговля.
Мы стояли на опушке леса, в нескольких верстах от крепости, — я и мой ближний круг. Все взгляды были прикованы к трем черным стволам, установленным на временных лафетах посреди заснеженного поля.
Сегодня был день истины. Первый настоящий экзамен для моей артиллерии и, что немаловажно, для нашего собственного пороха.
— Ну что, Дмитрий Григорьевич, — произнёс рядом Богдан, переминаясь с ноги на ногу. — С Богом?
Я кивнул, чувствуя, как внутри натягивается струна напряжения.
— С Богом. Огонь!
После чего я, Семен и Богдан запалили фитили и побежали в укрытие. Стоило нам спрятаться, как грохнуло.
— БАХ-БАХ-БАХ!
Потом мы подошли к стволам, и я тщательно осмотрел их. Проверка шла ставшим уже привычным способом. И это был первый залп с одинарным зарядом. Каналы стволов, высверленные нами с таким трудом на станке, выдержали. Ни трещин, ни раздутий. Чугун, лившийся в Курмыше, показал себя достойно.
— Перезаряжаем! — сказал я и сам взялся за банник. — Двойной заряд!
Снова грохот, отдача отбросила лафеты назад, вспахивая мерзлую землю.
И снова осмотр. Потом тройной заряд…
Когда ветер немного разогнал сизую муть, мы увидели, что пушки на месте. Лафеты врылись в землю по самые оси, но стволы… стволы были целы.
Я подошел, провел рукой, одетой в рукавицу, по еще теплому металлу. Высверленные каналы, равномерная толщина стенок, наш собственный порох — всё сработало, как надо.
— Грузим! — выдохнул я, чувствуя, как отпускает напряжение.
Оставив пару десятков дружинников возиться с погрузкой тяжелых стволов на возы, мы — я, Семён, Лёва, Григорий, Богдан и Ратмир и ещё пара дружинников, двинулись в сторону леса, решив срезать путь до тракта.
Кони шли шагом, фыркая и выпуская пар. Мы ехали молча, каждый думал о своём, но настроение у всех было приподнятое.
Вдруг Семён, ехавший впереди, резко натянул поводья.
— Дмитрий! — негромко позвал он.
Я подъехал ближе. Семён указывал плетью на снег.
Там, на девственной белизне, алели пятна. Кровь.
— Человек, — коротко бросил Лёва, спрыгивая с седла и присаживаясь у следа. — Сапог кованый. Шел тяжело, шатался.
След уходил в чащу.
Я переглянулся с отцом. Веселость как ветром сдуло.