— Так вот чем она греет. Это же по сколько «евров» на градус Цельсия приходится? — Генка закатил в глаза. — Уф, меня в жар бросило.
— Эту парку нужно носить с теми шортами, — сказал Андрей. — Может, поработаем, коллеги?
— Натуральный баклажан этот Батюшко. — Мариэтта торопливо застегивала «молнию» куртки. — Это надо же, куда занесло.
— Зато воздух какой чистый, — бодро восхитился Генка, нахлобучивая кепи пониже.
Группа стояла на склоне заснеженного холма. Подобные сопки-холмы громоздились до горизонта. По левую руку тянулся берег моря: стометровая полоса ледяного припая, а дальше водяной простор бутылочного цвета. С моря дул ветер, хватал ледяной лапой за лицо, насмешливо и грубо мял, морозил щеки. Андрей и не помнил, когда доводилось прочувствовать такую настоящую, морозную зиму. Не выше минус 20. Судя по всему, вечер. Нет, не зима — нормальная заполярная весна. На западе еще видно бледное пятно от зашедшего солнца. Одуреть, до чего просторный и прозрачный мир. Обзор километров на пятьдесят: сопки, торосы, море, редкие пятна низкорослых деревьев. Почти веришь этому морозному горизонту. Но все-таки «Фата» — чуть меньше запахов, чуть перехлестывает неправдоподобностью красота заката. Все чуть-чуть. Но мороз-то самый натуральный.
— Двигаемся, командир? Стоять околеем. — Генка чуть подпрыгивал на месте от нетерпения.
Андрей с сомнением смотрел на цепочку следов — они уводили по склону. Похоже, пропавший Батюшко не слишком-то колебался — немного потоптался на месте и двинулся вдоль морского берега. Смысл искать инженера? Время в «Фате» — понятие относительное, но прошло более пятидесяти часов. Мог уйти далеко, тем более ночь ему как-то нужно было пережить. Замерз? Выжил? Вышел к людям или убежищу? В любом случае Отделению придется несладко. К ночи температура запросто упадет до минус 30. Полевая форма к столь экстремальным условиям не приспособлена. Померзнет воинство. С другой стороны, время еще есть, уйти можно в любой момент.
— Прогуляемся дотемна, гражданин начальник?
Андрей глянул на подругу:
— Мысли читаем, Капчага?
Мариэтта радостно кивнула: из приподнятого капюшона куртки торчала только макушка, повязанная вишневым платком, да сияли раскосые глаза.
— Знаете, коллеги, когда вы друг другу так улыбаетесь, мне хреново, — жалобно сказал Генка. — У меня депрессия к единице подкатывает. Я завистливый.
— Не ври, — сказала Мариэтта. — Тебе одной девчонки всегда мало будет. Ты — енот-потаскун, Геночка.
— Я же не виноват. Это гормоны. Я если влюблюсь, одну-единственную любить буду. С остальными только так… чтобы не обижались. Я добрый.