— Парного молока! — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Может быть, даже доить
хорошенько умеешь? Надоила бы мне… То есть, кхм… для меня?
Хотя сам думаю совсем о другом.
Она сверкнула глазами. Зло так сверкнула, с вызовом. Подошла к столу, поставила кувшин — с
грохотом, специально, чтобы я заметил ее недовольство.
— Парное, — буркнула. — Только что от соседки Зорьки. Удои сегодня хорошие.
Я смотрю на ее руки. Они в муке еще, в тесте. Пальцы чуть перепачканы.
— Садись, — киваю на лавку напротив. — Позавтракай со мной.
Она замерла. Глаза расширились от удивления.
— Чего? С вами? — переспросила. — Я вообще-то работаю. У меня дел по горло.
— А я сказал, садись!
Я привык, что мое слово — закон, что люди прыгают вокруг, выполняя любую прихоть.
Но она не прыгает.
Эта, деревенская, стоит, поджав губы, и смотрит на меня волком.
— Слушайте, господин Хасанов, — говорит медленно, чеканя каждое слово. — Я вам не прислуга.
Я хозяйка гостиницы. У меня, кроме вас, и другие гости имеются! Есть хозяйство, огород,
отчетность, в конце концов! Я не обязана с вами завтракать, обедать и ужинать. Я обязана
предоставить вам сервис. Что я и делаю. Что-то вас не устраивает?
Я молчу. Просто смотрю на нее. На то, как она стоит, уперев руки в бока. На то, как грудь
ходит ходуном от возмущения. На то, как коса упала на плечо, и кончик касается талии.
Все оказывается намного интереснее, чем я думал.
Есть в ней какой-то стержень, который не гнется…
Строптивая?
Тем интереснее будет ее покорить!
— Устраивает, — отвечаю спокойно. — Полностью. Лучший сервис в моей жизни.
Она моргнула. Не ожидала комплимента.
— Поэтому и прошу — посиди со мной. Я тут один, в чужой деревне, в гостях. Не с поросенком
же мне твоим завтракать?
— С Борькой, — поправляет она автоматически. — Его Борька зовут.
— Тем более. С Борькой неинтересно. Он уже под забором валяется.
Она смотрит на Борьку, который действительно разлегся в тени от забора и довольно
похрюкивает, и вдруг, уголки ее губ дрогнули. Чуть-чуть, на миллиметр. Но я заметил.
— Ладно, — выдыхает она и плюхается на лавку напротив. — Пять минут. У меня еще дел
невпроворот!
Наливает себе молока в кружку, отпивает.
Я не любитель молока, парного точно не пробовал, просто сказал, что на ум пришло, а теперь
взгляда от нее отвести не могу!
На верхней губе Олеси остается белая полоска. Я смотрю на эту полоску и чувствую, как хотел
бы ее слизнуть.
— Слушай, Леся, — говорю, наливая молоко себе. — А почему ты одна? Такая красивая,
хозяйственная — и одна?
Она поперхнулась. Закашлялась. Вытерла губы тыльной стороной ладони.