Десять лет спустя
Солнечный луч пробивается сквозь льняные шторы нашей спальни и щекочет мне щеку.
Я лениво приоткрываю один глаз, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в блаженной,
сонной улыбке.
Рядом со мной пусто.
Подушка Егора хранит лишь едва уловимый запах его одеколона с нотками хвои и терпкий аромат
крепкого кофе, который он, судя по всему, принес мне в постель час назад, но не стал будить,
оставив чашку на прикроватной тумбочке под специальным термоколпаком.
Я сладко потягиваюсь, зарываясь обнаженными плечами в прохладу простыней.
Прошло десять лет.
Десять лет с того дня, как этот невыносимый, сломанный, отчаянный мужчина ворвался в мою
жизнь на каталке реанимации, перевернул все с ног на голову и заставил мое сердце биться в
совершенно новом, бешеном ритме.
Снизу, с первого этажа нашего большого загородного дома, доносится такой грохот, словно там
рухнул как минимум шкаф.
Затем слышится заливистый детский смех и густой, бархатистый рык моего мужа.
— Михаил Егорович, если ты сейчас же не отдашь сестре венчик, я скормлю твою порцию
блинчиков Бурану! — гремит голос Егора, но в нем нет ни капли настоящей строгости, только
бесконечная нежность.
— Папа, это не венчик, это синхрофазотрон! — возмущенно пищит Миша. — Я провожу эксперимент
по центробежной силе теста!
— Пап, скажи ему! Он всю кухню уделал! Мой рюкзак теперь похож не знаю на что! — это уже
Маша, звонкая и такая же упрямая, как ее отец.
Я смеюсь в голос, отбрасываю одеяло и накидываю легкий халат поверх кружевной сорочки.
Наш дом — это полная противоположность той холодной квартире, в которой Егор жил до нашей
свадьбы.
Здесь царит жизнь.
Здесь деревянные полы с потертостями, стены увешаны детскими рисунками вперемешку с
семейными фотографиями, а на подоконниках цветут мои любимые орхидеи.
Я спускаюсь по лестнице, неслышно ступая босыми ногами по сосновым ступеням.
Звуки становятся громче, к ним примешивается сумасшедше вкусный запах жареного, ванили и
карамели.
Субботнее утро — это законная территория Егора.
В этот день он выгоняет меня из кухни, надевает свой дурацкий фартук с надписью «Шеф-повар
этого дурдома» и готовит для нас свой фирменный завтрак.
Я останавливаюсь в дверном проеме кухни и замираю, прислонившись плечом к косяку. Эту
картину я готова писать маслом и вешать в Лувре.
Моя банда в сборе.