Я плачу от бессилия, от обиды, от жестокости и несправедливости этого мира, в котором твоя
ценность как человека, как женщины, как профессионала измеряется лишь сантиметрами на талии.
Зачерпываю ледяную воду ладонями и плещу в лицо, пытаясь смыть следы слез, но они текут и
текут, смывая остатки моей гордости.
— Недоразумение, — шепчу я своему отражению, и от звука собственного голоса становится
только горше. — Я просто недоразумение.
Глава 2
Ледяная вода обжигает кожу, но не остужает горящие щеки.
Я с остервенением тру лицо жестким бумажным полотенцем, оставляя на коже красные пятна.
Глаза все равно припухли, а надломленный взгляд выдает все что я чувствую с головой.
Но прятаться больше нельзя.
Там, за этой дверью моя смена. Моя работа. Моя жизнь, в которой нет места слабости.
Я поправляю съехавшую шапочку, делаю глубокий вдох, словно перед прыжком в прорубь, и
толкаю тяжелую дверь.
И тут же замираю.
Коридор, еще пять минут назад пропахший кровью и болью, теперь благоухает душным парфюмом.
Ваниль и черная орхидея. Запах роскоши и беззаботности, абсолютно чужеродный в этих стенах.
Они все еще здесь. Только теперь их трое.
Она стоит у поста дежурной медсестры, грациозно опираясь на стойку.
Кристина. Та самая «тростинка».
На ней стильное кремовое пальто, из-под которого виднеются неправдоподобно тонкие,
обтянутые замшей ноги. На голове укладка волосок к волоску, а лицо напоминает точеный
профиль фарфоровой куклы.
В руке Кристина сжимает бумажный стаканчик с каким-то модным кофе.
Егор стоит к ней вплотную. Его руки, еще недавно тащившие носилки с переломанным парнем,
теперь бережно и собственнически лежат на ее осиной талии.
Он смотрит на нее так, как никогда не смотрит ни на кого другого — с обожанием, от которого
у меня перехватывает дыхание. В его холодных глазах сейчас плещется нежность.
Первым меня замечает Пашка. Конечно же, кто еще.
— О, а вот и наша тяжелая артиллерия подтянулась! — его голос эхом разносится по коридору.
— Марин, ты где застряла? В дверном проеме заклинило или в буфете пирожки спасала?
Кристина медленно поворачивает голову.
Ее взгляд — брезгливый, липкий, оценивающий — скользит по моей фигуре. По помятому
хирургическому костюму 54-го размера, по широким бедрам, по пятнам чужой крови на штанине.
Ее идеально очерченная бровь удивленно ползет вверх.
— Егор, милый, это и есть та самая… местная достопримечательность? — ее голос звучит как
серебристый колокольчик, но в нем столько яда, что хватило бы на десяток гадюк. — Та, про
которую ты рассказывал? Которой нужны два стула в ординаторской?
Я застываю на месте. Воздух вдруг становится густым и вязким.