Я закрыл глаза. И пришла темнота.
И холод.
Такой холод, что я подумал: это смерть. Должно быть, переход в небытие, последнее ощущение перед тем, как сознание погаснет навсегда.
Но холод не уходил. Он становился только сильнее, пробирал до костей, сковывал мышцы, а зубы заставлял выбивать дробь.
И ветер. Ветер, который бросал в лицо ледяную крупу, забирался под одежду, морозил тело.
Стоп.
Какая одежда? Я был в тренировочной хлопковой куртке и штанах. В зале всегда тепло, батареи старые, но грели хорошо. И холода там быть не могло.
Я попытался открыть глаза. Веки не слушались, словно кто-то налил в них свинца. Я с усилием, через «не могу», разлепил их.
Ледяная крошка тут же впилась в глаза, боль вспыхнула, заставив снова зажмуриться.
Только и успел, что различить расплывчатые пятна, серое и белое, смешанное в однородную массу. Я снова приоткрыл глаза, на этот раз — узкие щёлочки. Зрение начало фокусироваться, и картина стала складываться в нечто осмысленное.
Подо мной — что-то твёрдое и мокрое. Пощупал рукой. Пальцы скользнули по ледяной корке.
Надо мной — чёрная изогнутая арка. Мост? А по бокам от него серое, тяжёлое небо, из которого сыпалась мелкая крупа.
Я попытался подняться. Тело не слушалось. Руки дрожали, пальцы не гнулись, я с трудом мог ими пошевелить. Посмотрел вниз и замер.
Руки были не моими.
Тонкие, грязные, покрытые ссадинами пальцы. Кожа бледная, с синевато-белым оттенком — верный признак близкого обморожения. Ногти обломаны, под ними чернота. Кисти маленькие, почти детские.
Я с ужасом уставился на них, пытаясь понять, что происходит. Может, это сон? Бред умирающего мозга?
Сесть получилось не сразу — тело было слабым, измождённым, каждое движение давалось с трудом.
Холод снаружи, холод внутри.
И ощущение, словно живот прилип к позвоночнику.
Я сидел в какой-то канаве, покрытой грязной с разводами ледяной коркой. Вдохнув носом, я уловил запах. Запах сажи и грязной, воняющей стоками воды.
В нескольких метрах от меня из обшитого камнем склона торчали две огромные трубы. Оттуда лилась вязкая, бурого цвета жидкость. Она-то и воняла. Я определил это сразу, как только снова попытался вдохнуть ледяной, насыщенный мерзкими запахами воздух.
Жидкость по канаве стекала к реке, видневшейся чуть ниже. Я сидел в такой же канаве только пустой, подмёрзшей. Подняв голову, увидел ещё трубы, но сейчас из лишь вяло капало. Отчего образовались длинные коричневые сосули, заканчивающиеся на дне моей канавы.
Я поднялся на ноги. Пошатнулся, но удержался. Тело было лёгким — слишком лёгким, и это пугало больше всего. Моё тело, сорокалетнего мужика, весило под восемьдесят килограммов. Это же… это был подросток.