Никто не пытался меня оскорбить. Наверняка они все еще меня ненавидели. Это было видно по их лицам и тому, как они убирали детей с дороги. Но теперь они держали свои мысли при себе.
Я шел прямо и смотрел в глаза тем, кто решался на меня взглянуть. Таких было немного. Пусть думают что хотят, главное, что больше они не смеют говорить это мне в лицо. Охотника оскорблять нельзя, потому что от него зависит пропитание всей деревни. И неважно, сколько мне лет и что мои родителей читают ворами. Годами я прятал глаза, а теперь пришла их очередь.
Дома было сыро и тихо. Я запер дверь на засов и немного постоял в полумраке, разглядывая привычные трещины на стенах.
— Мать… отец… — сказал я совсем тихо, и голос показался мне чужим. — У меня всё получилось.
В ответ была только тишина, лишь ветер шумел на улице. Я присел на кровать и просто пытался отдышаться. С каждым вздохом напряжение понемногу уходило. Это не было похоже на радость или облегчение, просто стало как-то спокойнее. Я сидел так довольно долго, пока не понял, что пора вставать.
В дверь постучали. Я открыл и увидел соседского мальчишку вместе с каким-то мужчиной, который всегда старался меня не замечать.
— Это от Золтана, — буркнул мужчина, смотря куда-то в сторону.
Возле стены стояло ведро, рядом лежала охапка дров, перевязанная веревкой. Сверху бросили пару ложек, две миски и старый горшок.
Я узнал каждую из этих вещей. Тот самый темный горшок с замазанной трещиной, в котором мама всегда варила кашу. Раньше у нас было три миски, а теперь осталось две, видимо, одну они потеряли или забрали себе. Я посмотрел на полку, где обычно стояла посуда, и заметил пустующее место.
Внутри снова поднялась злость. Не из-за самой миски, а из-за того, что они по-прежнему считали нормальным распоряжаться моими вещами. Зато деревянные ложки были на месте, отец делал их своими руками. Помню, как он вырезал их по вечерам, а мама шутила, что одна получилась кривой. Отец тогда ответил, что кривая — не значит плохая, и они долго смеялись.
Я забрал все вещи в дом. Мужчина ушел, даже не попрощавшись, а мальчишка убежал за ним.
Закрыв дверь, я поставил ведро в угол. Развязал дрова, и они с шумом рассыпались по полу. Расставил миски по местам, повесил горшок у печи, а ложки положил рядом.
Всё это было моим. Я провел рукой по той самой кривой ложке. Дерево было гладким от времени. Мама всегда накладывала еду именно ей, деля порции на всех нас.
Дрова оказались мокрыми и тяжелыми. Сложил их в печь, положил снизу немного сухой травы, которую нашел в углу, и попытался развести огонь с помощью двух камней.