Выходил я только во двор, болтал с Гуго, слушал его солдатские советы, порой весьма познавательные. Он сказал, что если хочется чихнуть, а противник рядом, и выдать своё положение чревато серьёзными проблемами, то надо открыть рот пошире, выдохнуть весь воздух, и тогда чих получится не громче комариного писка. Запомню, вдруг пригодится.
Вечера я проводил в зале у горящего камина с кружечкой глинтвейна. Щенок ставил на стол самодельную шахматную доску, расставлял фигуры и учил меня играть в шахматы. Да, именно он меня, а не наоборот. Он любил играть и умел играть и не только в шахматы. В моей современности он стал бы великим игроком или гениальным шулером, или тем и другим одновременно. Господь одарил его умением просчитывать комбинации, вероятности, чувствовать настроение противника и использовать полученные знания на все сто. Он демонстрировал это на мне. Доводил шахматную партию до быстрого финала, переворачивал доску и уже другими фигурами снова доводил партию до финала, и снова переворачивал, и это могло продолжаться до десяти раз. Гуго посмеивался, мама вышивала, я разводил руками, и никого это не напрягало.
А на утро шестого дня кто-то перебросил через забор дохлую кошку. На неё наткнулась Перрин и закричала. Я выскочил на двор в одном исподнем и с мечом, из конюшни выбежал Гуго с вилами. Мама встала в дверном проёме, покачала головой и вернулась в дом.
— Это от Жировика, — уверенно проговорил Щенок, осторожно трогая кошку кончиком палки. — Знак. Меня тоже посылали бросать. Один раз бросил в трактир, где собирались горшечники из предместий, а ещё раз на Рыбном рынке.
— И что этот знак означает? — спросил Гуго.
— Всякое, — Щенок пожал плечами. — Предупреждение. Или чтоб не лез никуда. Те, кому кидают, сами должны понимать.
Кинули мне, и я понимал, и в который уже раз пожалел, что не грохнул Жировика, когда была возможность. Встретиться один на один снова он больше не согласится. Сука! Но и оставлять ситуацию на самотёк нельзя. Видимо, придётся воспользоваться предложением Поля. Его идея мне не нравилась изначально, уж слишком она дурно пахнет, но Жировик сам меня к ней подталкивает. Можно ещё, как вариант, поговорить с аббатом монастыря Святого Ремигия. Монахи оказали мне услугу, пошли наперекор самому Батисте, а раз так, то пусть подскажут, как жить дальше. А иначе какой смысл вообще помогать было?
Вышла мама, накинула мне плащ на плечи. Я и забыл, что стою посреди двора раздетым, а на улице давно не лето. Прохладно, даже зубы постукивают. Я закутался плотнее и окликнул Щенка: