И тут я вспомнил, как одаривал особо отличившихся дворян и детей боярских после Клушина и Смоленска конями добрыми и аргамаками. Двух вон даже Гране Бутурлину отдал, отправляя его в Калугу, уводить людей из-под носа у второго вора. Многие достались тогда калужским ратникам и немало рязанским людям ушло, а ведь оттуда Ляпунов слал дворян и детей боярских. Отнимать у них коней, тем более полученных после боёв с ляхами никто бы не стал, но к рязанских ратникам теперь нужно присмотреться повнимательней. Хотя и создавать перевес в выборных полках, отдавая предпочтение какому-то одному городу, я бы никогда не стал. Исключением мог быть разве что Смоленск за долгие полтора года воистину героической обороны от армии Сигизмунда, однако как раз оттуда если и приезжали дворяне да дети боярские, то на совсем уж дурных конях, что годились разве что для самопальщиков. Иные же смоляне шли в пешую рать, не чинясь, знали, что такое затяжная и жестокая война побольше других. Они и перед простыми стрельцами и посадскими людьми из солдатских полков не заносились, ведь рядом с такими же в Смоленске на стенах плечом к плечу стояли, отражая штурмы.
[1] Конский ремонт (от фр. remonte — «замена, вторичное снаряжение лошадей»: м., фрнц. re — пере, и monte — посадка, то есть — верховая езда) здесь замена выбывшего из строя конского состава.
За пару дней до начала Великого поста в Нижний Новгород вернулся келарь Авраамий с отрядом знакомых мне гишпанцев из Данилова монастыря. Было их пять десятков, но не пятьдесят человек, а немного меньше. При них четыре десятника, которых звали кабо, а пятым, отборным, командовал сам капитан Тино Колладо. Сопровождал их невеликий, но сильный и хорошо вооружённый отряд архиерейских детей боярских.
— Больше, прости уж, княже, — заявил Палицын, — Данилов монастырь дать не смог. И так отправили, почитай, всех, кто у них были. Ежели осада приключится, на стенах иноки стоять будут.
Гишпанский капитан узнал меня и широко улыбнулся, словно старом знакомцу. Был он вообще человек с располагающей к себе внешностью, вот только не хотел бы я иметь его своим врагом. При нём находился немолодой уже, но сохранивший силу воин, носивший поверх утеплённого кургузого кафтана, кирасу, а на плече его лежал длинный, явно двуручный меч.
— Это командир драбантов, — представил его Колладо, — Михаэль Дюран.
Тот вежливо поклонился, но в разговор вступать не стал, предоставив говорить своему командиру.
— И зачем же надо было звать нас в такую даль, ваша светлость? — спросил у меня Колладо, которого явно мучил этот вопрос с тех пор, как к игумену Данилова монастыря приехал Палицын и передал мою просьбу.