Поэтому-то король шведский торопился домой, поэтому отказался от всех претензий на московский престол и даже на Великий Новгород и земли, обещанные ему моим царственным дядюшкой. Густав Адольф отлично понимал, сейчас ему нужно как можно скорее вернуться домой, желательно во главе какой-никакой, а армии, чтобы навести порядок у себя и по возможности надавать по рукам датскому соседу. И если с первым Густав Адольф уж точно справится, но вот как пойдёт война с Данией, даже сам он боялся предполагать. Там-то перспективы рисовались совсем не радужные.
Слова короля ещё надо будет скрепить соответствующими документами на нескольких языках, которые составят дьяки Иноземного приказа. Одну часть увезёт с собой Густав Адольф, вторая же останется в архиве того самого приказа. Но в это время куда важнее было, что слова эти сказаны и сказаны перед всем миром, поэтому Густав Адольф клялся на Библии, пускай и лютеранской, не русскому царю, которого ещё не было, а напрямую Русскому царству его земле и народу, и сила такой присяги куда выше. Потому что царя, если он тебе не нравится, можно и не пойти воевать, а вот если будет нарушена такая присяга, это уже совсем другое дело. Понимал это и Густав Адольф, вот только события на родине не оставили ему выбора.
Как только улеглись страсти после речи Густава Адольфа, покинувшего собор, чтобы как можно скорее убраться из Москвы вместе с остатками корпуса Делагарди, а страсти после его слов поднялись нешуточные. Бояре и дворяне вскакивали с мест, кричали, иные так посохами размахивали, что казалось вот-вот кому-то по лбу или в глаз прилетит, а немолодой уже князь Мстиславский от ора покраснел так, что его едва ещё не родившийся кондратий[1] не хватил, князь Пожарский, наведя порядок, во многом благодаря могучему голосу и привычке командовать прямо в гуще схватки среди криков людей и коней, звона стали и пищальных залпов, провозгласил, что слово хочет взять князь Иван Фёдорович Хованский.
— Чего псковскому псу надобно⁈ — тут же вскинулся Куракин. — За царька своего пришёл голос поднимать, поди!
— А чего мне за него голос поднимать, Фёдор Иваныч, — выступил вперёд, становясь на место Густава Адольфа, псковский воевода, — пущай сам вор за себя голос и поднимает.
Пара крепких дворян из псковских, конечно же, подтолкнула поближе хорошо одетого, знакомого мне и тем, кто был со мной под Торжком, человека. Казацкий лоск с него слетел, костюм был изрядно помят, а кое-где и порван, на руках следы от верёвок, видимо, вор пытался сбежать и не раз, поэтому с ним стали обходиться уже без жалости. Правда, не били, по крайней мере, по лицу, это было бы видно сразу.