— А ещё больше погибнет их, Иван, — осадил его Лопата-Пожарский, — ежели не ко времени ударим!
И словно ответом на его слова стали выстрелы рейтарских пистолетов. На поле перед строем ратников с долгими списами начинал крутиться смертоносный караколь.
— Ну, братья, — вскинул руку после кивка Рекуца Пожарский, — вперёд! Бей, кто в Бога верует!
И впервые гусары нижегородского ополчения ринулись на врага в настоящем сражении.
Они врезались в не успевших перезарядить пистолеты рейтар, и опрокинули их. Это был самый настоящий разгром. Не ожидавших подобной атаки (откуда взяться здесь с польским или литовским гусарам?) нюландцев именно опрокинули. Они взялись за тяжёлые шпаги и палаши, но первого — самого страшного — натиска русских гусар выдержать не сумели. Валились наземь закованные в сталь наследники европейских рыцарей, никто из них не ожидал удара конных копейщиков, да ещё и столь отменно выученных. Будь против них хотя бы и сами уже ставшие легендарными польские крылатые гусары, разгром мог бы, наверное, не столь сокрушительным. Валились на землю выбитые ударами длинных копий рейтары, иные вместе с конями. Кто-то успевал выхватить палаш или тяжёлую шпагу, но против длинных пик это довольно слабое оружие. И потому вот почти только что крутившие смертельный для пехоты, не прикрытой стрельцами, караколь рейтары оказались смяты и разгромлены. В полном беспорядке отступали они обратно. Да и не было это отступлением — для этого есть более точное слово. Бегство. Позорное бегство с поля боя.
Полковник Олаф не понёс после никакого наказания. Он погиб в первые минуты боя. Его выбил из седла Иван Шереметев, несшийся в первых рядах гусар, и выбравший себе целью пышного свея с целым султаном перьев на шлеме. Удар шереметевского копья был так удачен, что не успевший обернуться к нему Олаф мигом вылетел из седла. Красивый плюмаж его из перьев белой цапли, которым он так гордился, был переломан и втоптан в грязь конскими копытами. Сам же нюландский полковник прожил достаточно долго, чтобы увидеть с земли бегство своих рейтар. Шереметевское копьё пробило кирасу, но добрая нюрнбергская сталь спасла шведа и острие вошло неглубоко. Он лежал на боку, не мог нормально дышать из-за переломанных рёбер, а каждый вдох был влажным из-за крови, текущей в лёгкие. Он лежал, умирал и наблюдал последствия своего решения, весьма печальные последствия.
— Собраться! — кричал, когда рейтары бежали, Лопата-Пожарский. — Трубить сбор! — надсаживался он.
Разбить один шквадрон врага, пускай и так легко, это даже не полдела. А головокружение от успеха начаться может, но князь-то головы не терял, за то старший родич и поставил его командовать гусарами с полного одобрения воеводы Скопина. Сейчас, во время боя, все разногласия, что были меж ними, оказались позабыты, для них ещё придёт время, но потом, очень сильно потом. Сейчас же всем заедино надо против свеев и воров быть. Это князь Лопата-Пожарский понимал ничуть не хуже Скопина или своего старшего родича.