Благодаря его командам и громкому пению труб и рожков, собиравших вокруг себя гусар, им удалось снова стать единым кулаком. И вернув себе порядок, снова выстроившись для атаки, они готовились обрушиться на вражеский фланг. Вот только там было кому их встретить.
Командир хаккапелитов Торстен Стальханке видел разгром Олафа и его тяжёлых рейтар. Видел он и как московитские гусары собираются для новой атаки. Но ждать её и подставлять шею под нож, как ягнёнок на заклании, не собирался.
— Хаккапелиты, — выкрикнул он, — за мной! Труби атаку!
Они две сотни лёгких рейтар с пистолетами и шпагами в руках ринулись в атаку на тяжёлую конницу. Атаку безумную, но не лишённую смысла. По приказу Стальханке хаккапелиты из обоих пистолетов выстрелили с пяти шагов, а после сразу взялись за шпаги. Они в упор стреляли из пистолетов в атакующих плотным строем вражеских всадников. Те не имели таких хороших броней, как польские и даже литовские гусары, а с панцирем, бахтерцем или даже юшманом пистолетная пуля, пущенная в упор справляется легко. Но несмотря на выстрелы копейный удар вышел такой же страшный, как и по рейтарам. Хаккапелиты падали на землю, пробитые наконечниками длинных пик. У них не было прочных кирас, а колеты из толстой кожи от их ударов не защищали вовсе.
И всё же Стальханке удалось почти невозможное. Его хаккапелиты оказались среди московитских гусар. В тесноте конной рубки те уже не могли пользоваться своими длинными пиками. Они бросали их и брались за сабли. Началась жестокая резня, когда несколько сотен кавалеристов режутся насмерть, не считаясь с потерями. И в этом деле обе стороны были хороши.
Битва кипела на флангах и центре. Ложное отступление на правом фланге ополчения было остановлено. Враг угодил в ловушку и там, и на другом фланге, и теперь там шла жестокая кавалерийская рубка. Гусары Лопаты-Пожарского рубились с хакапелитами Стальханке, а рязанские и владимирские дети боярские, которыми командовал Прокопий Ляпунов, сам не гнушавшийся взяться за саблю, сошлись грудью в груди с тяжёлыми рейтарами, собранными Мансфельдом в единый кулак. В центре же продолжали давить друг на друга пикинеры. И нигде ни одной стороне не удавалось хоть в малом переломить ситуацию.
Пока в сражение не вмешалась третья сила. Та самая, о которой, казалось, позабыли и Мансфельд, и князь Скопин. А ведь засевших в разбитом гуляй-городе воровских казаков и стрельцов Трубецкого рано было списывать со счетов.
Одетый в доспехи, лучшие что нашли для него во Пскове, «царь Дмитрий», третий по счёту (хотя это ещё как считать, конечно), смотрелся натурально царём. Он всюду носился при атамане Заруцком, окружённый верными лишь ему самому казаками, что нашли его и признали ещё в Ивангороде. Заруцкий и хотел бы прикончить его, как велела Марина, да только командовавший охраной третьего «царя» Герасим Попов из тех самых признавших его в Ивангороде казаков, не особо спешил подчиняться приказам Заруцкого и уж точно не предал бы своего царя. Иногда атаману казалось, что Попов в самом деле верит, что этот человек спасшийся в третий раз царь, сын самого Грозного.