Катя, словно прочитав мои извилистые мысли, произнесла вслух самый страшный, самый циничный и потому самый неотразимый аргумент, добивая последние остатки сопротивления:
— Пять минут делов — и деньги твои. Ты же всё равно когда-нибудь с кем-нибудь трахнешься. Не замуж же тебя кто возьмёт, с такой-то семьёй. Так хоть — за дело. Не за поцелуйчик пьяный в подъезде, после которого ещё и посмеётся. А здесь — чистая сделка. Ты — ему. Он — тебе. И сестра жива. Чего тут думать-то?
Мой взгляд упал на экран телефона. На нём, как оберег, как последнее напоминание о свете, была установлена фотография Маркики, сделанная в роддоме на мой старый потрескавшийся телефон. Её крошечное, сморщенное личико, её глазки, её пальчики, цепко вцепившиеся в мой палец с силой, которой, казалось, у неё не могло быть.
Беззащитные. Обездоленные всем на свете — любовью, заботой, здоровьем — пальчики. И я… я была всем, что у неё было из нормального.
Я кивнула, почти бездыханно. Это был не жест согласия. Это был кивок капитуляции.
Катя странно и криво усмехнулась — не радостно, а как-то обречённо, будто видела в моём лице себя несколько лет назад.
— Ну, пошли что ль. Он ещё в кабинете.
Она повела меня по тёмному, пустому уже коридору, мимо затихшей кухни, где в воздухе висел запах пригоревшего масла и тухлой тряпки, к лифту. Мы поднялись на второй этаж, в административную часть, куда нам, официанткам, хода не было, словно в святая святых.
Я несколько раз порывалась уйти, но Катя каждый раз ловила меня за руку и повторяла и повторяла аргументы. Ковер под ногами стал мягче, глушил шаги, запах сменился на удушливый аромат дорогого, но грубого освежителя воздуха и сигарет.
Катя остановилась перед массивной дверью из тёмного, почти чёрного дерева, без таблички, лишь с номером «301». Она посмотрела на меня, словно проверяя, не сбегу ли я в последний момент, не выкину ли какую-нибудь истерику, потом постучала.
Из-за двери донёсся низкий голос: «Войдите».
Катя толкнула дверь, пропуская вперёд себя свет из кабинета, и сказала вдруг слащавым и подобострастным голосом:
— Юрий Викторович? Я тут… девочку привела. Ну, помните, я вам рассказывала. Аська. У неё, действительно, беда.
Я вздрогнула от своего имени в её устах. Здесь, в этом кабинете, оно прозвучало как кличка. Как пароль. Как метка товара. Дверь открылась шире.
Он стоял на пороге, заслонив собой яркий свет из кабинета, превратившись в высокий и широкий силуэт. Мужчина лет сорока с лишним, с проседью на висках, аккуратно уложенной, словно приклеенной. Пиджак в тонкую полоску, галстук с кричащим узором, от которого рябило в глазах. Его взгляд, быстрый, как удар бича, скользнул по Кате и ухватился за меня, зацепился, начал медленно, не спеша, ползти сверху вниз, изучая, оценивая.