После смены я механически, как автомат, переодевалась в своё старенькое, поношенное пальто, пальцы плохо слушались, пуговицы не застёгивались, будто сами сопротивлялись прикосновению рук. Мысли путались, наскакивая друг на друга: где взять денег, к кому обратиться, может, в банке… но кто даст кредит девятнадцатилетней официантке без залога, без официальной работы, без поручителей, с такими родителями?
В голове стучало, как набат, одно слово: «Невозможно. Невозможно. Невозможно».
И тут, словно в насмешку, зазвонил телефон. Мать. Голос её был ещё более отстранённым, будто она говорила сквозь сон, сквозь дурман или просто через толстое стекло полного безразличия.
— Ты где? Малая-то… её в реанимацию. Второй приступ за сегодня, врачи руки разводят. Говорят, если до утра… — она не договорила, но пауза была красноречивее любых слов.
Мир сузился до маленькой, яркой точки в центре телефонного экрана, где на заставке была фотография Маркики. Всё остальное — стены, свет, звуки — ушло в серую, беззвучную муть. Звук, вырвавшийся из меня, был похож на стон раненого зверя, которому перерезали сухожилия:
— Почему ты не с ней⁈ Где ты⁈ — я захлёбывалась, не находя слов, которые могли бы выразить весь этот ужас.
— Да заткнись! — огрызнулась она, и в трубке послышался шум, скрежет, будто телефон вырывали из её рук. — Чего орешь, дура? Всё равно не помочь! Денег нет! Эгоистка бессовестная, ты могла бы получше работу найти! — Связь прервалась с коротким, издевательским гудком.
Я снова и снова набирала номер. «Что с ней? Какое состояние? Какой прогноз? Какая палата? Хотя бы номер палаты скажи!» Мне не отвечали.
Я отупев стояла посреди служебной комнаты. Холод проникал уже не сквозь тонкие стены, а изнутри, из самой глубины, где только что умерла последняя, крошечная надежда. Холод был промораживающим душу насквозь.
И тогда снова скрипнула дверь. Вошла Катя.
Она уже была в своей яркой модной курточке, с сумкой через плечо. Молча, оценивающе посмотрела на моё лицо, на сведённые судорогой пальцы, бессильно сжимающие телефон, на мои глаза, в которых, наверное, читалось всё.
Потом её взгляд, равнодушный и опытный, упал на свои ногти, будто она разглядывала сколотый лак.
— Ну что? — тихо, без эмоций спросила она. — Решилась? Или будешь тут сопли распускать, пока сестрёнка…
— Хватит! — вырвалось у меня, но это был уже крик бессилия.
Во мне бушевали, смешиваясь в кровавый коктейль, все стадии горя: «Этого не может быть, это сон, я проснусь», «Почему я? Почему она? Почему мы?», и наконец — торг.
Медленный, ползучий, подлый, извилистый, как червь, торг. «А что, если… всего один раз? Всего несколько минут. И Марика будет жить. Разве её жизнь не дороже? Разве я не должна всё для неё? Ты же всё равно когда-нибудь… с кем-нибудь. Влюбишься, выйдешь замуж, отдашься. Или не влюбишься, а просто… так получится. Так хоть будет за что-то важное. За её жизнь. Это не продажа, это… жертва. Да, жертва. Благородная жертва».