Маска приторной угодливости слетела, обнажив хищный оскал. Его глаза налились кровью, желваки заходили под кожей, и он, стиснув зубы, начал наседать на меня, словно голодный зверь на загнанную добычу.
Я, не отступая ни на шаг, инстинктивно выбросил вперёд руку. В ней, словно шпага, был зажат надфиль — маленький, металлический, совершенно бесполезный в качестве оружия, но в тот момент он казался мне щитом. Выставленный в направлении противника, он словно говорил за меня: «Нет, этому зверю я так просто не дамся».
Эрасту оставалось сделать лишь шаг, чтобы сократить дистанцию и схватить меня за грудки, но, видимо, инстинкт самосохранения всё же сработал. Он видел, как на меня смотрел тот лощеный немец, и теперь замер. Хотя от этого выражение его лица ничуть не изменилось. Он всё ещё смотрел на меня красными, выпученными глазами, в которых горело нечто большее, чем просто злость — это была ярость, след недавнего унижения.
Матвей, на которого я всё-таки думал ещё надеяться, завидев позу Эраста, тут же замедлил свой и без того по-старчески неспешный шаг и отвернулся — сделал вид, что и не к нам он шел и вовсе, так, прогуливается.
Нет на него надежды. И уважения к нему никакого у меня теперь нет.
— Тебе нужно было только кивать, скотина ты! — рычал тем временем начальник, его голос был низким, прерывистым от сдерживаемой ярости. — Откуда прознал, что тут можно исправить? Кто тебя, щенка, надоумил, а⁈
Тут же, словно проголодавшийся шакал, не найдя добычи у моих ног, Эраст Никитич метнул свой гневный взгляд в сторону прикидывавшегося мебелью деда. В его глазах читалась не просто злость, а жажда перенаправить, перекинуть бремя своей собственной некомпетентности на чужие плечи.
— Матвей! Это ты надоумил щенка? Или позабыл? Так я тебе напомню, — голос Эраста, ещё недавно рычащий, теперь звучал с обманчивой, едкой ноткой угрозы.
— А что я? Я жа ничего, — пробурчал дед. — Я жа с понятием.
— Будет нам всем понятие… — уже чуть ли не плача сказал Эраст. — Как и папаша егойный, и он туда же… Дождется…
Папаша? Да, пришло понимание от реципиента, со страхом которого я отчаянно боролся и только-только начал побеждать, что и отец работал здесь. И… найден мертвым в канаве, мол, упился до чертиков. А отец… он не пил.
Злость вскипала внутри. Опять пришлось давить эти эмоции. А в это время Эраст крутил головой, выискивая поддержки, как шакал, оставшийся без стаи и понявший, что один он — трусливый отход коровьей жизнедеятельности.
Но вот начальствующее лицо ухмыльнулось. Нашел-таки, что искал. В старике он увидел другое лицо для утверждения своего превосходства, которое, как я уже успел заметить, держалось на весьма шатких основаниях. Это было типично для таких как он: когда нечего предъявить напрямую, ищут крайнего, кого можно показательно растерзать.