Эраст Никитич, этот свин, если не сказать грубее — ибо «чудак на букву М» характеризовало его куда как точнее — недовольно дернул круглым, мощным плечом. Его взгляд, полный скрытой, закипающей злобы, сначала скользнул по мне, а затем, словно по невидимой ниточке, переместился на Рудольфа Карловича.
Мне показалось, что Эраст был готов расплакаться. Радости от того, что я только что показал им, как справиться с браком теперь и не допускать его впредь, не было совсем. Это что ж, он так испугался работы? Что эту кучу тяжелых кулис переделывать придется? Так явно же не ему.
И тут же на лице Эраста расцвела та приторная, елейная улыбка, от которой у меня зачесались костяшки кулаков. Будто нечто внутри меня, первобытное и древнее, требовало немедленно стереть этот фальшивый оскал с его физиономии. Но я, стиснув зубы, сдержался. Схватка то была не моя, по крайней мере, пока.
Моя немая сцена продолжалась недолго. Рудольф Карлович, с видом человека, чей каждый жест выверен и продуман, деловито, почти театрально достал из кармашка часы и посмотрел на них. Часы были под стать цепочке, массивные, золотые, с вычурным циферблатом — скорее украшение, чем полезный прибор.
— Ну, мне все понятно. Завтра переделать. Доложить по окончанию смены, — деловито сказал Карлович.
Пухлое эрастово лицо исказила боль. Ну или так у меня читалась мимика этого чудака — но он и вправду выглядел так, будто ему вожжа в известное место попала. Не такая реакция должна быть у человека, который получил шанс исправить важные бракованные детали.
— Всенепременно, — сказал он и метнул в меня ненавидящий взгляд.
Инспектор же еще раз крутанул вокруг головой, отмахнулся от мух. Опять уставился в часы, видимо, его гордость, статусную вещицу.
Карловичу не столько нужно было узнать точное время, сколько продемонстрировать свое неоспоримое преимущество и статус. Его глаза даже не были сфокусированы на цифрах.
— Пора… вопрос я решил, нужно до конца смены доложиться. Работайте, — сказал он и посмотрел в сторону выхода, потеряв интерес и ко мне и, что явно было последнему обидно, к Эрасту.
Затем, с каким-то витиеватым, почти балетным движением, которое совершенно не вязалось с грубой мощью того места, куда он явно был кем-то ещё более начальственным приписан, Рудольф Карлович поспешно направился к выходу из помещения. Его силуэт быстро растворился в тусклом свете прохода, оставив за собой лишь шлейф тонкого, дорогого одеколона, странно, озадачивающе диссонирующего с запахом машинного масла.
— Ты что, сука, наделал⁈ Кто просил брак исцелять? — как только тяжелая дверь за Рудольфом Карловичем с глухим стуком закрылась, отрезав нас от внешнего мира и от его снисходительного взгляда, завопил Эраст, состроив звериное выражение лица.