Светлана тихо вздохнула и положила голову Сергею на плечо. Он накрыл её руку своей — широкой, тяжёлой, с рыжеватыми волосками на тыльной стороне. Рука Сталина. Рука, которая подписывала приказы, передвигала дивизии, распоряжалась судьбами миллионов. Рука, которая сейчас лежала поверх маленькой ладони тринадцатилетней девочки в синем платье и согревала её, как согревает всё живое, что не требует ничего взамен.
⁂
Второй акт. Чёрный лебедь — Одиллия — вышла на сцену, и зал замер. Та же балерина, но другая: жёсткая, хищная, с острыми движениями, которые резали воздух, как нож. Обман. Подмена. Принц не видит разницы — или не хочет видеть. Танцует с ней, клянётся в любви, не замечая, что перед ним — не лебедь, а змея в лебединых перьях.
Сергей подумал: вот она, метафора всей его жизни в этом теле. Подмена. Он — не тот, за кого его принимают. Не вождь, не гений, не отец народов. Сержант из Ростова, контуженный под Пальмирой, проснувшийся в чужом теле первого мая тридцать шестого года. Почти три года в этой роли — и роль прилипла к коже, вросла, стала второй натурой. Он думал как Сталин, говорил как Сталин, принимал решения как Сталин. Иногда, просыпаясь утром, он не сразу вспоминал, что он — не Сталин. Что где-то, в другом времени, существует настоящий Сергей Волков, тридцатисемилетний сержант с контузией и кошмарами о Сирии. Или не существует. Может быть, тот Сергей умер — там, в госпитале, под ростовским дождём, — и осталась только оболочка, занятая чужим сознанием, как раковина, из которой вытащили моллюска и поселили в неё рака-отшельника.
Принц на сцене всё ещё не понимал обмана. Зал замер — все знали, чем кончится, все видели этот балет десятки раз, но каждый раз замирали, потому что надежда — упрямая, нелепая, человеческая надежда — заставляла верить, что на этот раз всё будет иначе. На этот раз он увидит подмену. На этот раз спасёт.
Антракт принёс свет, шум, скрип кресел и шелест программок. Светлана схватила Сергея за руку.
— Папа, буфет! Можно?
Они прошли через маленький коридор — красное дерево, зеркала, тусклые бра, — в правительственный буфет. Пусто: несколько человек у стойки, белые скатерти на круглых столах, хрустальные бокалы с минеральной водой. Буфетчица — полная женщина в накрахмаленном фартуке — подала пирожное на фарфоровой тарелке, и её руки дрожали. Она узнала. Не могла не узнать.
Светлана ела пирожное, болтая ногами на высоком стуле, и рассказывала о балерине с горящими от восторга глазами.
— Она как птица, папа. Правда-правда. Как настоящая птица. Она, наверное, с детства тренируется? Каждый день? Даже когда не хочется?