Борис держал ее взгляд. Ни тени раскаяния. Ни искры былой близости. Только усталая холодность.
— Детали прошлого, Лиза. – Он отхлебнул воды из бокала, его движения были нарочито медленными, демонстрируя полный контроль. – Настоящее имеет свойство меняться. Люди – тоже. Ты должна это понимать.
Его слова – констатация. Он изменился. Он решил, что их прошлое – лишь «детали». Ярость, черная и всепоглощающая, ударила Елизавете в виски. Она сжала пальцы в кулаки, спрятанные в складках платья, до боли впиваясь ногтями в ладони. Держись.
— Понимаю, – ее голос остался ровным, но в нем появился новый оттенок – лезвие, только что заточенное. – Прекрасно понимаю, Борис. Вижу, что изменился. Вижу, во что . – Ее взгляд скользнул по Анне с откровенным презрением. – Жаль. Я помню человека. А вижу… подмену. Дорогую, но пустую обертку от былой силы.
Анна фыркнула негромко. Ее плечики задрожали от сдерживаемого смешка. Этот звук – такой легкомысленный, такой наглый в этой ледяной тишине, – пронзил Елизавету как игла. Борис лишь усмехнулся в ответ, его взгляд на Анну стал на мгновение… одобрительным? Соблазнительным?
— Не будь резка, Лиза, – сказал Борис, его голос приобрел опасную мягкость. Он взял руку Анны, лежавшую на столе, и медленно, демонстративно погладил пальцем по ее костяшкам. Жест собственника. Жест победителя. – Анна знает свое место. И я знаю свое. Ты… – он посмотрел прямо в глаза Елизавете, и в его взгляде была не просто холодность, а ледяное презрение, – …тоже должна знать свое. Уходи. Ты портишь нам настроение.
Его слова. Знай свое место.. А этот небрежный, властный жест по руке любовницы. И самое главное – этот тихий, но насмешливый смешок Анны, который прозвучал сразу после его фразы..
В Елизавете что-то сорвалось.
Вежливость. Ледяной контроль. Равнодушие. Все это рухнуло в одно мгновение, сметенное черной волной ярости, такой всепоглощающей, что мир сузился до двух точек: наглого, смеющегося лица Анны и холодных, предательских глаз Бориса.
Трещина в ледяной маске стала пропастью. Глаза Елизаветы, секунду назад холодные, вспыхнули диким, нечеловеческим огнем. Все ее тело напряглось, как тетива лука перед выстрелом. Она сделала шаг вперед, не к Борису, а к Анне. Рука сама собой сжалась в кулак, другая инстинктивно потянулась вперед.
Тот насмешливый фырк Анны стал спусковым крючком для хищницы с безупречными манерами. Елизавета двинулась вперед с леденящей целеустремленностью. Ее рука, сильная и точная, как скальпель, впилась в саму суть претенциозности Анны – в роскошную, длинную платиновую прядь, спадавшую на плечо. Пальцы сомкнулись у самых корней, с такой силой, что Анна взвизгнула от боли и неожиданности, голова резко дернулась назад.