— У меня есть работа. Карьера. Друзья. Я самостоятельная, — проговорила она, сдерживая слезы и стараясь унять дрожь в голосе.
Лидия Петровна лишь ухмыльнулась, глядя на дочь:
— Самостоятельная? Это которая в соседней комнате живет? Друзья-то есть, а мужчины нет. Мужчины, детка, смотрят не на диплом, а на то, что в платье! На тебя кто посмотрит? Только если друг по несчастью, такой же… — она запнулась, не решаясь договорить, но смысл повис в воздухе, густой и ядовитый.
Алиса отодвинула тарелку. Аппетит исчез, сменившись знакомой, гнетущей тяжестью. Она встала и, не глядя на мать, вышла из кухни, оставив недоеденный тост — маленький памятник ее сломанному утру.
Несколько часов спустя она лежала в своей комнате и смотрела сериал в наушниках. Через тонкую стену доносился приглушенный, но отчетливый голос матери. Она звонила своей старой подруге:
— Ох, Ирочка, не спрашивай… Да, все так же. Сидит в своей комнате, в компьютере. Мужчин, конечно, рядом нет. А кто на такую посмотрит? В ней же килограммов 90, не меньше. Я уже и к диетологу ее водила, и абонемент в спортзал покупала — все впустую. У нее же силы воли нет никакой!
Алиса замерла, вытащив один наушник. Сердце отчаянно колотилось от обиды и гнева. А мать продолжала, чуть понизив голос:
— Понимаешь, я же за нее тревожусь! Я не вечная. Кому она такая сдастся? Одной останется, ни семьи, ни детей. Вот и пытаюсь ее хоть как-то встряхнуть, до нее достучаться. А она на меня обижается!
Алиса с силой вставила наушник обратно, но слова уже отпечатались в мозгу. «Кому она такая сдастся?».
Ноющая боль сдавила грудь. Ее родная мать не просто критикует, она не верит в нее. Не верит, что Алиса может быть счастлива, любима, желанна в своем теле. И это самое страшное. Это не просто критика собственной дочери, жестокая и беспощадная, — это отрицание ее права на любовь и счастье в принципе.
Осенний дождь поливал оконные стекла, а по щекам Алисы катились беззвучные слезы. Но в них уже не было бессилия — только жгучая решимость.
Девушка взяла телефон и машинально открыла сайт с объявлениями об аренде. Она листала их каждый раз после особенно тяжелых разговоров с матерью, как форму самотерапии, представляя другую жизнь.
Но сегодня было иначе. Сегодня слова матери «обречена на одиночество» и «кому она такая сдастся?» звенели в ушах не как приговор, а как вызов.
«Мама права в одном, — вдруг с кристальной ясностью осознала Алиса. — Я не могу изменить свою жизнь, оставаясь здесь. Пока я слушаю, что я никому не нужна, я никогда не поверю, что могу быть кому-то нужна. Мне нужен воздух. Мне нужно пространство, где меня не будут постоянно ранить самые близкие люди».