На истфак подумывал поступать.
— Козлы! — злобно вытер нос рукавом рыжий.
— Вот и купили мяса, — подвел я итог и пошел в сторону выхода. — Ладно, пошли чего-нибудь с краю найдем — я по пути видел пару приличных туш. И буду рад, если гиря останется в кармане, — обернувшись на ходу, протянул Виктору институтскую собственность.
— Он людей обвешивает, а виноват — я? — возмутился Витя.
— Хочешь — прям щас милиционера позови, расскажи ему, — отвернулся я. — Это, — широко развел руками. — Цех, как Костя говорит. Рука руку моет. Уверен, Андреич бы нам нормальный кусок по честной цене продал, — добавил еще претензию.
Задолбал Витя, на него никакого дзена не напасешься.
— Вот из-за такого отношения все проблемы в обществе! — начал Лапшин читать нотацию. — Ты, Юра, единоличник и приспособленец! Вместо того, чтобы как подобает комсомольцу, бороться с обманом…
— Так борись, Витя, — остановившись, обернулся я. — Вон, смотри, милиционер! — указал на ряд справа, где мужик в форме лейтенанта покупал кедровые орехи.
— Да брось ты, Вить, — вмешался Марат. — А ты не провоцируй, Юра.
— Устроили грызню на ровном месте! — поддакнул Костя. — Такой день был хороший, а вы его портите.
Будучи взрослым, я первым протянул Виктору руку:
— Забыли?
— Забыли, — буркнул он, но руку пожал нормально.
— Где гирю-то спер? — хохотнул я для закрепления мира, когда мы двинулись дальше.
Пацаны заржали.
— Не спер, а честно еще в школе в дурака выиграл, — хмуро ответил усатый.
— Ты же говорил «институтская»? — напомнил Костя.
Витя стыдливо отвел глаза. Тот еще правдоискатель.
В следующий понедельник я встречал Юриного отца в хорошем настроении, и набирающий силу октябрь с его серым небом, холодным ветром и мелкими, холодными дождями мне не мешал — под аркой нашего двора сухо и штиль.
Справа, на асфальте, неизменный мешок с посудой, слева — тяжелая, лишенная малейших намеков на дизайн и брендинг, коричневая коробка. Долг мой велик и бесконечен, но к нему прилагается «дисконт» за «я об этом не просил», поэтому в какой-то момент я смогу сказать себе «все, отдал». Немножко, через оптовую продажу молока по понедельникам, уже отработал, а сейчас делаю первый ощутимый вклад в домохозяйство Соминых. Ох и влетит от Алексея, чувствую — цена-то вот она, прямо на коробке выбита: сорок три рубля шестьдесят девять копеек.
Приходить сюда и прятаться от дождя в арке по утрам уже привычно, и не только мне.
— А ты — сын Алешкин, наверное? — спросила бабушка в черном платке и с бидоном.
— Похожи, точно сын, — заметила бабушка в платке белом и тоже с бидоном.