И как по расписанию, едва опустошил плошку, из сгущающихся сумерек возникла трость. Старик, казалось, получал садистское удовольствие от этой пытки. Он не просто бил — он выжидал момент, когда я буду наиболее уязвим: безоружен, занят едой, изможден.
«Шаккар дрогга,» — проскрипел он, и трость со свистом врезалась в моё плечо. Удар был не по голове, а по уже измученным, ноющим мышцам. И, разумеется, он был не один. Гронн, его безмолвная тень, наблюдал сзади, скрестив на груди руки, закованные в кожу. Его присутствие было гарантией того, что любая попытка ответить закончится мгновенно и сокрушительно.
После короткой, но унизительной экзекуции старик кивнул в сторону длинного низкого сарая, притулившегося рядом со свинарником. На этот раз даже конуры не удостоился. Гронн грубо подтолкнул меня к двери хлева.
Внутри пахло пылью, прелой соломой и, конечно же, едким духом свиного навоза, который теперь намертво въелся в кожу и волосы. В полумраке с трудом разглядел грубые стойла и горку грязной соломы в углу, служившую, видимо, подстилкой. Сначала запах был настолько сильным, что резал глаза и вызывал тошноту, но через несколько минут обоняние, предательски, начало привыкать.
Я повалился на солому, не раздеваясь — снимать эту пропитанную дерьмом рубаху не было ни сил, ни смысла. Физическое истощение было настолько полным, что даже отчаяние не могло с ним бороться. Мысли о чужом теле, о незнакомом мире, о старике, чью трость мечтал сломать о его же старый череп — все это потонуло в густом, беспамятном мраке, нахлынувшем следом. Уснул почти мгновенно, как убитый, пока в соседнем свинарнике похрюкивали новые «соседи».
Дни слились в однообразную, изматывающую полосу. Рассвет — удар палкой и деревянная плошка с безвкусной кашей. Потом дрова. Бесконечные ношения тяжелых, неудобных связок. После короткого перерыва на ту же самую бурду — свинарник. Зловонный ушат, врезающаяся в ладони веревка и пронзительное, унизительное зловоние, которое, казалось, въелось в кожу навсегда.
И всегда, как тень, появлялся старик. Он приходил без причины, просто чтобы осмотреть свою собственность. Его ехидные, шипящие фразы, «Шеваль дрогга» или «Кштар валла, загарр!», стали звуковым сопровождением этого ада. И всегда, всегда — этот быстрый, точный удар тростью по голове. Не калечащий, но унизительный до слез. Я научился не вздрагивать, не подавать вида. Просто стоял, сжав кулаки и глядя куда-то в пространство позади старика, копя ярость.
Две недели. Четырнадцать дней тяжелой работы и целенаправленного террора. Моё тело, хоть и оставалось чужим, начало меняться. Скулы стали резче, исчезла тощая дряблость с рук. Плечи, от постоянного ношения тяжестей, раздались вширь, налились плотными, мышцами. Я стал сильнее. Выносливее.