— «Фрайа мортен на гронн-та… Шеваль дрогга,» — просипел старик, и по одному его тону, по презрительной ухмылке было ясно — он сравнивал меня с худшим из животных. Быстрый, как змеиный укус, удар трости. Опять по голове. Трость звонко щелкнула по черепу, вызвав не столько адскую боль, сколько оглушительную волну унижения. Сука, да он просто целится в голову! — пронеслось в голове. Я понял это сейчас. Старик бил не чтобы покалечить — калечный раб неработоспособен. Он бил, чтобы причинить боль и показать, кто здесь господин, а кто — бесправный раб.
Я сглотнул ком ярости, стоя неподвижно и глядя в землю. Сопротивляться сейчас — значило получить от Гронна такое, что о прежних тычках я бы вспоминал как о ласке.
Старик что-то буркнул здоровяку, кивнул в сторону противоположного конца деревни и, плюнув почти к самым моим ногам, развернулся и ушел, постукивая своей проклятой тростью.
Гронн молча взял меня за плечо, направляя прочь от дровяных складов. Мы прошли мимо домов, к длинному, низкому строению, от которого еще за версту тянуло едким, знакомым до тошноты запахом. Свинарник.
3
У входа стояло «ведро». Это было неправильное слово. Это был здоровенный, грубо сколоченный деревянный ушат, от долгого использования почерневший и пропитавшийся зловонием насквозь. Веревочная ручка врезалась в ладонь, обещая новые мозоли.
Дверь распахнулась, и волна смрада ударила в лицо. В полумгле хрюкали и возились плотные, грязно-розовые туши. Пол был густо покрыт навозом.
Гронн молча указал на ушат, потом на свинарник, и отошел, прислонившись к стене неподалеку.
Новая работа. Новая должность. Носильщик дров. А теперь — говночерпий.
Я зачерпнул деревянной лопатой первую порцию. Тяжелая, зловонная масса наполнила ушат. Когда он наполнился, стиснув зубы и пытаясь не дышать, потащил эту вонючую ношу к указанной яме на окраине. Каждый шаг отзывался болью в спине и рваными ранами на ладонях. В голове стучала одна-единственная мысль, холодная и четкая, как лезвие: «Я тебя переживу, старый черт. Я выживу. А потом я эту трость… засуну тебе в глотку по самую рукоять».
Вечерняя «трапеза» была тем же ритуалом унижения. Та же деревянная плошка шлепнулась на землю перед мной, расплескав серое варево. Запах кислого зерна смешался со смрадом, который теперь был моим спутником. Но ярость и отчаяние сменились холодной, расчетливой необходимостью. И звери едят, чтобы выжить.
Схватив плошку, залпом, почти не жуя, проглотил липкую массу, как и в прошлый раз. Она прилипала к небу, вызывая спазмы в горле, давился, заставляя себя глотать. Каждая капля — это сила. Каждая крошка — это шанс.