Женщина, бурча что-то под нос, через несколько минут вынесла ту же самую деревянную плошку. Варево внутри было холодным, комковатым и выглядело еще омерзительнее, чем вчера. Но теперь это была не просто еда. Это была отсрочка от наказания.
Сжав зубы и подавив рвотный рефлекс, залпом проглотил холодную липкую массу. Она была безвкусной, как… сечка, отваренная на грязной воде без соли и сахара, противная хрень.
Мужик с топором, наблюдавший за этим, коротко бросил: «Вей, дрогга!» — и пинком под зад придал мне ускорение в сторону окраины деревни.
Так начался первый рабочий день. Мне отвели роль вьючного животного. Мужики с топорами, ловко и без лишних движений, валили невысокие, крепкие деревья и рубили их на чурки. Я же должен был собирать эти чурки в тяжелые, охапки, и тащить их по узкой тропе.
Оказалось, что это был лишь первый этап. Связки дров нужно было тащить дальше, на самый край деревни, где дым стоял коромыслом и пахло гарью. Там, на расчищенной площадке, Я увидел примитивный углевыжигательный процесс.
Это была не печь, а несколько больших куч. Чурки аккуратно укладывали в конусообразные поленницы, которые затем со всех сторон обмазывали толстым слоем глины и дерна, оставляя лишь несколько отверстий внизу для поддува и вверху для выхода дыма. Одна из куч уже горела — из верхнего отверстия валил густой дым, а вокруг нее суетились пара человек, подбрасывая в нижние отверстия щепу и следя, чтобы пламя внутри было неярким, тлеющим. Воздух вокруг дрожал от жара, а земля была черной от угольной пыли. Пахло жженым деревом и чем-то едким.
Сбросил свою ношу к краю площадки. Стоял, тяжело дыша, и смотрел на эту дымную работу. Мысли путались: отчаяние, злоба и жгучее любопытство. Что это за мир? Кто эти люди?
Но размышления прервал резкий пинок в спину. Надсмотрщик с дубинкой, не говоря ни слова, мотком головы показал обратно, в сторону деревни. Обед. Следующая порция бурды. И снова бесконечная, изматывающая переноска дров. Цикл начался заново.
Последняя охапка дров с глухим стуком обрушилась на растущую поленницу. Спина горела огнем, ладони, несмотря на мозоли, были стерты в кровь. Я стоял, пошатываясь, пытаясь отдышаться, когда из вечерних сумерек у стены сарая возникли две знакомые фигуры.
Старик, щурясь своими колючими глазками-щелочками, с откровенным ехидством оглядывал меня с ног до головы. В своей потертой, но целой одежде, и его ухоженная, холеная старость казалась особенно издевательской на фоне грязного, изможденного меня. Гронн, как всегда, молчал, стоя позади, словно каменный истукан.