— Теперь не спеши. Сделай не пятьдесят стежков, а пять, но аккуратных. Старайся не путать нить и не дергать ее так, будто желаешь порвать ее вместе с тканью. Не стискивай пяльцы. Ты вышиваешь, а не душишь ядовитую змею.
— Видишь, я все делаю не так. — насупилась я, собираясь бросить вышивку на стол, но Третий удержал мою руку.
— Не напрягайся так. Расслабься.
— Ага. И попытаться получить удовольствие? Знаешь при каких обстоятельствах такое предлагают женщине? — скептически хмыкнула я.
— Нет. Но начинаю подозревать. — ничуть не смутился тот. — Ты сегодня колючая как ежик. Давай я расскажу что-нибудь, чтобы ты немного расслабилась и перестала воспринимать обычное рукоделие как орудие пыток.
Я хотела было возразить, что к ежам не имею никакого отношения ни сегодня, ни в любой другой день, но передумала.
— Хорошо. Расскажи, что случилось с Эймэль. Почему она провела в магическом сне аж сотню лет? — задала я давно интересовавший меня вопрос.
Разумеется, я задавала его и раньше, но никто не хотел на него отвечать, оставляя меня мучиться сомнениями. Очень нехорошо с их стороны. Мне же любопытно.
Леди Гвеннэль поперхнулась от неожиданности и бросила умоляющий взгляд на Третьего. Эльф благополучно проигнорировал мольбу сиреневых очей.
— Ее погубило два обстоятельства, над которыми леди Эймэль оказалась не властна. Ее дар и любовь.
— Что? Это как? — искренне изумилась я.
Что-то у эльфов вечно с любовью связаны различные неприятности. Даже золотой дракон пострадал от любви эльфийки и страдает до сих пор. Вот и люби эльфов после этого.
— Ты удивлена? — недоуменно изогнул породистую бровь Третий. — Любовь часто ранит, особенно, если направлена на недостойный предмет.
Эльфийка издала какой-то протестующий звук, но мы ее нагло проигнорировали.
— А предмет был недостойным? — тихо поинтересовалась я, чтобы лишний раз не злить «родительницу», но промолчать все равно не могла.
К демонам деликатность, когда так любопытно.
— Очень. — также тихо откликнулся эльф, не забывая, впрочем, о вышивке: ненавязчиво помог закрепить нить, галантно подал ножницы, помог вставить нитку в иголку, проследил, чтобы не появилось лишних узлов пока креплю яркий шелк на ткани. Скользкая нить, к слову, все время норовила выскользнуть из угольного ушка или запутаться.
— И в чем именно заключалась его «недостойность»? — осторожно поинтересовалась я, затаив дыхание чтобы не спугнуть словоохотливость собеседника.
Третий имел необыкновенную, но чрезвычайно бесящую меня привычку: он не запрещал задавать ему вопросы, но в случае, если не желал на них отвечать, умудрялся так мастерски сменить тему, что в результате я получала только кучу развлекательной, но совершенно ненужной информации. И придраться не к чему, и ответа нет.