Были предметы, которых касаться неприятно — мягко говоря. Использованная туалетная бумага. Гигиенические прокладки. Перевязочные материалы, тоже бывшие в употреблении. А вот пластика — неожиданно мало. Он встречался в игрушках, во флакончиках, сломанных бытовых приборах.
Здесь пластмассовый мир ещё не победил. Я стоял и не мог понять, кто придумал этот допотопный труд? Ну сколько мусора тридцать с лишним бродяг могут рассортировать за день? Мы не заполнили даже пяти контейнеров. А мусоровозы всё прибывали и прибывали. Они поднимались высоко на гору…
Тридцать бродяг и один надзиратель. Были ещё какие-то сотрудники, но они прятались по бытовкам. Большая часть сборщиков после смены с трудом ноги волочила. Они сидели и лежали прямо на земле. Кружки строго-настрого потребовали вернуть в пункт раздачи. Я так и сделал.
— Стройсь! — скомандовал Толик.
Бомжи проворно встали в шеренгу. Но энтузиазма у них было куда меньше, нежели утром. Толик шёл вдоль ряда работников и выдавал каждому сорок или пятьдесят копеек, громко озвучивая сумму. Люди тут же прятали монеты и удалялись. Наконец, дошёл и до нас с Тимофеем.
— А вот эти мужики сегодня отличились! — громко сказал бригадир. — На, Тима, шестьдесят копеек. Заслужил!
Мой напарник просиял. Я не разбирался в местных ценах (первый день, всё-таки!). Но, наверно, сумма была смешной. Он взял монеты и тут же положил в какой-то потайной карман засаленной куртки. С ума сойти, сколько у бомжей карманов!
— А этот хрен с горы, — Толик ткнул пальцем на меня. — Тоже отличился. И получается тридцать копеек.
— Это почему? — возмутился я. — Столько горбатился! Разделение труда придумал!
Если бы я знал, чем закончится наш спор, то не начинал бы его.
Прямой немассаж
Немая сцена продолжалась неприлично долго. Казалось, даже птицы замерли, чтобы посмотреть нашу битву взглядов. Толик смотрел, не мигая. Но и я не сдавался. Воцарилась тишина. На рукотворную гору то и дело набегал ветер. Если днём была невыносимая жара, то сейчас — похолодало.
— А бутылку кто украл? — спросил бригадир после долгой паузы. — Кто, я спрашиваю? Ты же у нас один тут такой чистюля!
Бомжи оживились. По всей вероятности, они решили, что речь шла о бутылке с горячительной жидкостью. Посмотрели на меня с укоризной. Мне же сразу стало понятно, о чём он говорит. Но я решил виду не подавать.
— Из общей бочки пить брезговал, — напирал Толик.
— А я терпел, — ответил. — Гони бабки.
— Всё, ты — уволен, — ответил бригадир. — Проваливай.
— Слышь, ты, морда! — заорал своим новым хриплым голосом. — Бутылку в своей заднице поищи, понял? Гони ещё сорок копеек! Тридцать — за труд, а десять — за моральный вред.