— Селихов, я рискую, — продолжила она, и в её голосе снова зазвучало то самое напряжение. — Мне бы хоть понимать, ради чего…
— Ради выполнения приказа, лейтенант, — сказал я сухо. — Вы сопровождаете объект. Куда объект прикажет.
Она фыркнула, но больше не пыталась разговорить меня. Только сильнее сжала руль. Да и сама тоже сжалась. Сделалась какой-то маленькой, смешной в своем забавном пальтишке «девочки из хорошей семьи».
Фурманова, двенадцать, корпус три оказался типичной хрущевкой, поставленной посреди утоптанного двора-колодца. Снег здесь был серым, зернистым, с проплешинами черной земли и тропинками, протоптанными к каждому подъезду.
Лида поставила машину у стены дома, между двумя невысокими сугробами снега. Видимо трактор оставил, когда чистили двор.
— Ну, — сказала она. — Приехали. Быстро, да?
Я вышел. Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Пахло угольной зимой — воздухом, мало помалу вбиравшим в себя вечерний, слабый мороз. А еще — слякотью и талой водой.
Лида вышла следом, запахнула свое пальто и пошла за мной, не отставая ни на шаг. Напористая, как тень.
На лавочке у первого подъезда, несмотря на промозглый вечер, сидела бабка. Плотная, широкая в кости, закутанная в темную стеганную безрукавку и клетчатый шерстяной платок. Лицо у нее было цвета старой глины — темное, морщинистое, с плоскими скулами и узкими, хитрыми глазами.
В руках она теребила пустую коробку от сигарет «Казбек», но не курила. Просто сидела и наблюдала. Смотрела на двор, на подъезды, на нас. Как страж. Как главный по подъезду и всем его тайнам.
Я направился к ней. Лида нахмурилась, но последовала за мной.
— Здравствуйте, — сказал я, остановившись перед лавочкой. — Скажите, а где здесь корпус три? Мне нужна квартира номер восемь. Я Ищу Иру Коваленко.
Бабка медленно подняла на меня глаза. Взгляд её был мутным, недружелюбным, оценивающим. Прошелся по моей шинели, по погонам, задержался на рассеченной брови. Потом перескочил на Лиду. На её строгое, молодое лицо, на добротное пальто, на взгляд холодный взгляд.
— Ты очередной что ли? — хрипло спросила бабка. Голос у неё был низким, с характерным гортанным акцентом. — Ну ты, солдат, покрепче тех будешь. А это вон кто? — Она кивнула на Лиду. — Первый раз вижу, что б мужик к бабе вместе с другой бабой ходил.
Она покачала головой, и в этом жесте было столько усталого презрения ко всему на свете. Особенно — к нам.
Я видел, как Лида возмущенно вскинула брови, таращась на бабульку. Даже в желтоватом свете фонаря подъезда, было видно, как она покраснела.
— Нет, не очередной — сказал я. — Мы с вами точно про Ковалеву из восьмой квартиры говорим?