Ужин кончился. Бойцы, перешёптываясь, побросали остатки каши в помойный чан и стали расходиться — кто пошел готовиться к нарядам, кто по землянкам. Я вышел из палатки, чтобы глотнуть воздуху. Ночь была чёрной, небо усыпано искрами звёзд. Если днем тут было жарко, то к ночи в горах резко холодало.
— Товарищ прапорщик…
Голос прозвучал почти у самого плеча, тихо, испуганно. Я обернулся. Передо мной стоял тот самый щуплый солдат, чей котелок стал поводом для нашего с Гороховым немого противостояния.
В свете, падающем из входа в столовую, его лицо казалось ещё более измождённым, тень от панамы скрывала глаза.
— Спасибо вам, — прошептал он, и его голос дрожал. — За паёк… Спасибо.
— Не за что, — отрезал я. — Тебе положено.
— Нет, вы не поняли… — он оглянулся по сторонам, сделал шаг ближе, и я почувствовал запах его страха — кислый, пронзительный. — Но… Но вы больше так не делайте. Пожалуйста.
Я промолчал, давая ему договорить.
— Они… они вас сожрут, — слова вырывались у него шёпотом, будто он боялся, что их услышат землянки и камни. — Они всех сжирают, кто лезет. Они Пожидаева… — он замолчал, сглотнув комок. Глаза его заблестели от страха, в них таился ужас не перед абстрактной угрозой, а перед чем-то конкретным, виденным своими глазами. — Они его сожрали. Медленно. Вы даже не заметите, как начнётся. Просто… старайтесь не лезть к ним. Ладно?
Сказав это, он посмотрел на меня с какой-то искренней, животной и настоящей мольбой. Я видел — этот парень не преувеличивал. Он констатировал факт.
Я положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, будто от холода. Плечо под моей ладонью было костлявым и напряжённым, как натянутый трос.
— Я принял к сведению, — сказал я тихо, но твёрдо. — Иди. Отдыхай. Свой паёк ты всегда получишь.
Холод входил в кости медленно и настойчиво, как назойливый кредитор. Это был не тот крепкий, ядрёный мороз, от которого кровь играет, а сырой, проникающий под кожу холод, заставляющий ныть каждую мышцу тупой, однообразной болью.
Стоун сидел, привалившись спиной к шершавой скале, и кутался в грязную советскую плащ-палатку. От холода она не спасала.
Запах — смесь овечьей шерсти, пота, пороховой гари и пыли — въелся в ткань худенького чапана намертво. Казалось, стал частью собственного запаха Стоуна. Иногда, в редкие секунды забытья, Стоуну казалось, что он и есть этот запах. Что от Уильяма Стоуна, бывшего спецагента ЦРУ, осталась лишь эта вонь да пара инстинктов, заточенных под выживание.
Он вообще мало чем напоминал себя в прошлом. Одетый в грязный чапан, паколь и шаровары, снятые с мертвых людей, Забиуллы, он напоминал местного. Лицо его обветрилось, на нем выросла неухоженная борода. Стоун жил и ел с моджахедами, спал с моджахедами, а еще убегал вместе с ними от общего врага. Убегал с того самого момента, как из пленного Забиуллы превратился в его вынужденного союзника.