В глазах у Громилы бушевала настоящая буря: страх перед прямым моим приказом боролся с другим страхом. Страхом перед тем, чтобы ударить в грязь лицом перед своим паханом.
Он искал глазами ответа там, за моей спиной. Воздух в палатке, казалось, стал еще более густым и спёртым. Им трудно было дышать. Я слышал, как где-то сзади тихо звякнула ложка о край котелка.
Звякнула один раз. Сухо. И коротко.
Хворин тут же будто сдулся. Весь его напускной напор, вся эта снисходительная спесь вышли из него одним тихим, свистящим выдохом. Лицо его из багрового стало землисто-серым. Потемнело. Он не посмотрел на меня. Потом с ненавистью, с какой-то почти физической тошнотой, швырнул в котелок солдата ещё полчерпака каши. Сделал это грубо, неловко, капля жира брызнула на китель парнишке.
— Доволен? — сипло выдохнул он, уставившись на солдата.
Тот не ответил. Только отвел глаза.
— Продолжать раздачу, — сказал я абсолютно ровно, стройным, офицерским тоном. — И следите, чтобы норма соблюдалась для всех. Ясно?
— Так точно, — несколько невнятно промычал Хворин.
— Хорошо, — кивнул я, глядя не на здоровяка Хворина, а на щупленького на его фоне Караулова, — я прослежу.
Я развернулся и пошёл к своему столу. Спина была напряжена, лопатки сведены. Я был наготове. Ожидал удар в спину если и не физический, то хоть словесный. Его не последовало. Лишь шепот доносился со всех сторон. Густой, шипящий, как масло на раскалённой сковороде:
— Глянь-ка, Горохов-то молчит…
— Новый-то кочевряжится…
— Долго он так кочевряжиться будет-то? Месяц? Два?
— Да до первого выхода в горы, небось…
Я остановился у стола. Скомандовал затихшим солдатам:
— Продолжать прием пищи.
Почти сразу тишина рассеялась. Ложки вновь заскребли по чашкам и котелкам, бойцы загомонили. Караулов, которому Хворин всучил поварешку, принялся снова раздавать кашу.
Я сел спиной к пологу. Мой несколько скучающий взгляд уперся в Хворина. Но и я чувствовал на себе чужой взгляд. Тяжёлый, прицельный. Не Хворина — тот, злой и униженный, застыл у котелка, скрестив широкие руки на еще более широкой груди. Этот взгляд упирался в меня из дальнего угла. Я поднял глаза и встретился с Гороховым.
Он не злился. В этом и была вся соль. В его глазах не было ни злобы, ни даже раздражения. Он смотрел на меня так, как смотрят на новую единицу техники, которую только что привезли в часть. Оценивающе, холодно, без эмоций. Взгляд бухгалтера, изучающего неожиданную статью расхода. Он просто фиксировал факт: появилось сопротивление. Неприятное, но тщательно отмеченное и зафиксированное.