— Я не мог его задержать, товарищ старший лейтенант, — виновато заговорил Геворгадзе. — Не мог, потому…
— Отставить. — Вместе с этим словом Муха выдохнул и дым. — Знаю я, почему ты не мог его задержать, Андро. Очень хорошо знаю. Свободен.
Вход в пещеру мы не могли найти долго. Долго ползали в темноте вокруг причудливой формы скалы, действительно напоминавшей голову какой-то птицы. «Вороний камень» — так ее называла Махваш.
Когда Алим уже совсем было отчаялся и захотел заночевать под ней, я принялся шуршать суховатыми кустами боярышника, которыми поросло все подножие камня. И тогда наткнулся на странное углубление.
Алим аккуратно зажег спичку, стараясь укрыть ее от горного ветра. Огонек удалось уберечь далеко не с первого раза.
И все же мы смогли осветить края совсем не широкой, больше напоминающей нору, пещеры. Когда мы принялись спускаться, «Вороний камень» будто бы наблюдал за нами единственным глазом — вымоиной, образовавшейся в скале за долгие, очень долгие годы.
Внутри было тесно и сыро. В нос почти сразу ударил землистый запах плесени или лишайника.
Если попытаться встать здесь в полный рост, своды пещеры смыкались над головой слишком быстро. Потолок висел на высоте, не превышающей и роста ребенка. Мы с Алимом с трудом разместились напротив друг друга, уперлись спинами в шершавые стены, уселись на сыроватой земле.
Алим достал и поджег самодельную коптилку, сделанную из гильзы патрона к пулемету КПВТ. Ее огонек нервно заплясал на фитиле, робко выгнал тьму из пещеры, выбросил на стены нечеткие тени.
— Это не пещера, это настоящая дыра, — поморщился Алим, оглядываясь. — Даже страшно подумать, что девочка провела здесь так много времени.
— Она посчитала, что лучше так, чем отдаться в руки главарю бандитов.
Мы помолчали. Разделили пачку галет и запили их тепловатой, нагретой теплом тела водой из фляжки.
Я заметил, что Алим засыпает. Что клюет носом, прилагает усилия, чтобы бороться с накатывающим на него сном.
— У тебя температура, — не спросил, а утвердил я, поглядывая на пляшущий огонек коптилки.
Алим будто бы встрепенулся от моих слов. Потом проморгался.
— Ты с чего это взял, Саша? — Он изобразил удивление. — Нет у меня никакой температуры.
— Испарина. — Пожал я плечами, не глядя на Канджиева. — Я вижу, как на щеках поблескивает.
Алим посильнее закутался в плащ-палатку, забурчал себе что-то под нос.
— Пустяки, — угрюмо проговорил он. — От раны отхожу. Бывает, под вечер начинается. Да и какая разница? Обратного хода нам с тобой все равно нет. Ты же сам понимаешь, что это у нас, считай, дезертирство. Вернемся — пойдем под трибунал. Так чего же мне тогда про какую-то температуру беспокоиться?