Муаллим-и-Дин сузил глаза.
— Твоя мелкая месть — ничто по сравнению с тем, какой идеологический удар мы можем нанести по советам в регионе, если все увидят, что целые отделения, целые взводы принимают ислам и переходят на сторону правого дела.
— Ты заигрался со своей идеологией, Муаллим! — совсем разозлился Шахин. — Мы не миссионеры! Мы солдаты! И задачи у нас другие!
— Наша главная задача, — спокойно начал проповедник, — дать тебе удовлетворить свою жажду мести?
— Один человек! Я прошу отдать мне лишь одного человека! — вскрикнул Шахин, а потом позорно пошатнулся на раненой ноге.
Он замычал от боли, машинально вцепившись в израненное бедро.
— Одного… Мне нужен лишь один, — сгорбившись от боли, заглянул он в глаза Муаллиму снизу вверх.
— У тебя был шанс, Шахин, — помолчав несколько секунд, сказал Муаллим. — Ты не смог убить этого шурави в горах. А значит, теперь он мой.
— Нет… — зашипел пакистанец от боли и злобы, — нет, Муаллим… Я не позволю тебе…
Он медленно, угрожающе, отрицательно замотал головой.
— Не позволю тебе распоряжаться моей местью… Я…
Я заметил, как Шахин потянулся к пистолету. Заметил это и Муаллим-и-Дин.
— Ты сделаешь большую ошибку, друг мой, — сказал проповедник помягчавшим голосом.
Шахин застыл. Рука его остановилась на кобуре.
— Давай поговорим об этом, Шахин, — проповедник вежливо улыбнулся. — Поговорим наедине. И я уверен, мы придём к согласию.
Муаллим-и-Дин бросил на меня взгляд.
— Я надеюсь, что этот шурави будет достаточно благоразумен, чтобы впустить Аллаха в свою душу. Но пока что я вижу лишь упрямство в его глазах.
Шахин с трудом выпрямился. Прихрамывая, потоптался на месте, устроил раненую ногу таким образом, чтобы она доставляла меньше боли.
— Мы договоримся, — кивнул ему проповедник. — Обязательно договоримся. Пойдём… Пойдём, мой друг…
Он аккуратно тронул Шахина за плечо, пригласил на выход.
— Пойдём и спокойно всё обсудим.
Вместе они неспеша пошли к выходу. По пути Муаллим-и-Дин бросил что-то своим людям на дари. Душманы последовали за пакистанцем и проповедником.
Когда они покинули пещеру, часовые закрыли вход большой решёткой, сделанной из трубок толстого жердняка, связанного крепкими верёвками.
Я повёл плечами. Потом поудобнее устроился у стены.
— С-сука… — выдохнул расслабившийся наконец Бычка.
Смыкало и вовсе завалился набок, устав от нервного напряжения.
— Сашка, ты знаешь этого бородатого упыря? — спросил Бычка.
— Нет, — покачал я головой. — Не знаю. Но то, что он знает меня — хорошо.
— Хех… — Бычка горько хмыкнул. — Чего ж хорошего? Он тебя хочет укокошить!