Муаллим-и-Дин вдруг пошевелился. Пригладил свою выдающуюся бороду. И ничего не ответил. Впрочем, я и не давал ему времени на ответ.
— Ты можешь отнять мою жизнь, — попытался я пожать плечами, но связанные руки не дали мне этого сделать. — Это в твоей власти, да. Но мой последний выбор — как встретить ее конец — ты отнять не сможешь. Вот она — моя свобода. И она при мне. А ты сам раб. Раб догм, раб ненависти, раб необходимости доказывать свою правоту через страх. Разве свободный человек на это способен?
Проповедник молчал. Потом вдруг пошевелился и медленно обернулся. Пошел куда-то к своим людям.
Звук шагов проповедника, не тяжелый, но гулкий, громко отражался от стен пещеры. Отражался так, будто это часы отсчитывали секунды до выстрела палача.
Я видел, как душманы расступились при его приближении, давая Муаллиму дорогу.
Пленные советские солдаты следили за каждым его шагом. Напряженные, словно бойки автоматов, они не спешили издать хоть один, самый тихий звук.
Проповедник нагнулся. Поднял одну из глиняных мисок-коптилок. Тени тут же изменили свое положение на стенах. Они словно бы перевернулись с ног на голову, а когда Муаллим-и-Дин последовал ко мне — заплясали на стенах.
Проповедник приблизился. Сел рядом на корточки и поставил коптилку рядом со мной. Ее тускловатый, очень желтый свет наконец осветил его лицо.
Оно оказалось узковатым, даже худым, с впалыми щеками и резко очерченными, почти острыми скулами. Темная, грубая и обветренная кожа показалась мне желтоватой в свете огонька коптилки. Она была испещрена сетью мелких морщин вокруг глаз, у рта и другими — глубокими, на лбу. Это были морщины не человека, привыкшего много смеяться, но мудреца, приучившегося постоянно и много размышлять. Смотреть прежде всего не на вещественный мир, а куда-то внутрь себя.
Муаллим-и-Дин обладал глубоко посаженными под тяжелыми нависшими веками глазами. В его радужках цвета черного кофе я не видел ни злобы, ни ненависти, ни горя. Там была лишь черная пустота, в которую проваливался взгляд. Не живые глаза, глаза-черные дыры — вот чем взирал на меня этот циничный, но прикрывавшийся добродетелью своего бога мудрец.
Казалось, эти глаза доминировали в образе проповедника. На их фоне терялся тонкий с горбинкой нос и еще более тонкие и бледные губы.
Проповедник снова, каким-то автоматическим движением погладил свою длинную пушистую бороду.
Несколько мгновений он рассматривал и меня. Потом снова встал.
Фигура его казалась мне грузной и даже мощной в темноте. Но на свету я увидел — дело было в камуфляже, который оказался несколько не по размеру Муаллиму. Проповедник в действительности имел достаточно сухопарое тело, хотя и был высоким.