К тому же, в этой кровавой чехарде среди одинаковых гимнастерок было крайне сложно сходу разобрать, кто за кого. В оптику мне сверху было виднее: я безошибочно выхватывал взглядом тех, кто был с белыми опознавательными повязками на рукавах (характерная метка диверсантов для своих), и бил наверняка, оказываясь весьма эффективным козырем в этой бойне.
Между тем настоящий, тяжелый бой разгорался и по фронту. Я сделал еще два выстрела: тяжело подранил одного улепетывающего диверсанта и снес наповал тяжелой, тупорылой пулей от трехлинейки другого. Затем, убедившись, что Юзефович уже выбил из руки липового майора пистолет и жестко крутит ему руки, я скатился с бруствера и бегом устремился назад, к линии окопов.
Здесь уже творился абсолютный, кромешный ад. Воздух сгустился от кирпичной пыли, тротиловой гари и сладковато-тошнотворного запаха горелой плоти. На истерзанном поле, затягивая небо жирным, черным саваном дыма, чадили три подбитых немецких танка — внутри одного из них всё еще с глухими, утробными хлопками рвался боекомплект.
С горечью, до скрежета зубов, я увидел, что левый фланг нашей противотанковой обороны перестал существовать. От двух передовых позиций артиллеристов остались лишь дымящиеся воронки, вывернутые наизнанку бронещиты и кровавое месиво, смешанное с комьями земли. Одна пушка торчала дулом в земле. Вторую я рассчитывал еще использовать после.
Однако в строю бились еще три «сорокапятки». И нет, это не у меня помутилось в голове от контузии: просто во время утреннего затишья мы успели перекатить уцелевшие пушки с запасных позиций, чьи расчеты выкосило осколками.
Я наспех доукомплектовывал их обычными пехотинцами — парнями, которые сейчас, глотая слезы и пыль, надрывая спины, таскали снаряды. Немцы били по нам не бронебойными болванками, а осколочно-фугасными: пушки выжили, а вот люди — нет.
Я рванул вперед, пригибаясь, падая, вжимаясь в трясущуюся землю и снова вскакивая под визгливым, плотным свинцовым роем. Бежал к нашему последнему козырю — трофейной немецкой 37-миллиметровой зенитке. Расчет был на месте. Но не стрелял, дуло все еще смотрело в небо.
— Разворачивай её к чертовой матери на танки! Ствол на прямую наводку! Опускай, мать твою! Крути быстрее! — заорал я в самое ухо сержанту, чье лицо превратилось в сплошную черную маску от пороховой копоти и пота.
Тонкие, надрывные выстрелы наших немногочисленных «сорокапяток» тонули в реве наступающих моторов. Их было слишком мало. Серая лавина брони и людей накатывала неотвратимо. Немцы уперлись рогом. Чувствовалась решительность этой атаки. Шли плотно, много солдат, техники.