— Немирные… — Седов попробовал слово на язык. — Значит, сознательные рабочие должны выйти против офицерской шушеры. Где они собираются митинговать?
— В Летнем саду или на Марсом поле, — прикинул Фрунзе. — Такие замечательные места, а испорчены — руки бы поотбивал.
— Пока там только отбитые руки у статуй. Михаил! — решился Седов. — Свяжись с Петросоветом и организуй рабочих, пусть за ними идёт милиция. Как только офицерьё начнёт огрызаться, а оно непременно начнёт, господа благородии шибко гордые, милицейские пусть вступятся в рабочих и хватают золотопогонных.
— Кресты переполнены, — напомнил Фрунзе.
— А Петропавловская крепость на что? Тем паче мы сняли два полка гарнизона на помощь Брусилову. Вот в их расположении пусть и сидят. Ревтрибунал им выпишет месяца по три за контрреволюционные беспорядки. Если кто «наган» вытащит — расстреливать на месте.
Митинги в 1917 году редко длились менее двух часов, более чем достаточно для окружения Летнего сада милицией, снаружи, для верности, солдатами резервных батальонов. Когда начало смеркаться, из глубины аллей донеслись первые выстрелы.
Задержанных милиционеры выводили пачками и укладывали прямо на мостовую у набережной — ждать конвой до крепости. Под руки — раненых. Потом понесли трупы и оттеснили баб, рыдающих по убиенным.
Жестоко? Да просто бесчеловечно! Но Седов знал, что при Ульянове и большевиках всех царских офицеров Петрограда, кого сумели отловить, пустили в расход поголовно — много тысяч. Председатель надеялся обойтись меньшей кровью, но не питал иллюзий. Если возмущённые и недострелённые золотопогонники объединятся, Гражданской войны не избежать.
30 августа комендант гарнизона объявил арестантов заложниками. При повторении офицерских бесчинств те будут публично повешены.
Революция с неотвратимостью катилась к самой тяжкой фазе — зверской. В огромной, разномастной и плохо подготовленной к социальным переменам России уповать на бархатную революцию было, как минимум, опрометчиво.
Седов готовился к худшему сценарию. Россия разобщена, противоречий тьма, даже между самыми недавно близкими, что говорить, очередной сюрприз ему преподнесла Ева, начавшая надоедать — не телесными утехами, с ними всё замечательно, а нравоучениями.
Вечером была задумчива, не спешила к отходу в постель, потом спросила:
— Куда ты на самом деле ездил 20 июля?
— Надо поднять записи. Все дни насыщены. А почему ты спрашиваешь?
Она вздохнула, потянула паузу, словно раздумывая, продолжать тему или нет. Но разве женское любопытство удержать?
— К нам в канцелярию пришёл милицейский отчёт о расследовании убийства Ленина и Каменева около озера Разлив. Рабочий из Сестрорецка навещал их ежедневно, 20-го обнаружил отсутствие и самих, и вещей, думал — уехали тайно. Милиционеры его допрашивали… жёстко. Подозревали — он сам их и кончил. Человек скончался на допросе, но не признался. Представляешь, как ужасно?