В горле снова встает ком. Я задираю голову, моргаю, чтобы не расплакаться при персонале. Не хочу, чтобы кто-то видел мои слезы.
Я лечу домой.
И оставляю за спиной мужчину, которого, кажется, впервые в жизни полюбила. За что, и как так случилось – понять не могу. Но факт остается фактом.
Россия встречает меня сыростью и серым снегом. Дома кажутся низкими после дворца, маршрутки – громкими, люди – грубыми и… нормальными.
Папа встречает меня на вокзале, мнет кепку в руках, стараясь не смотреть в глаза.
Я знаю, что он не понимает, через что я прошла, да и знать не хочет до конца. Но когда он, не поднимая головы, шепчет: «Прости, доча», – мне приходится отвернуться, чтобы он не увидел, как дергается подбородок.
Мы говорим о долгах вскользь. Оказывается, «кто-то» действительно все закрыл. Папа теперь свободен, и наша семья ничего не должна. Главное, чтобы отец не вляпался в очередную авантюру, которая будет стоить нам всем спокойной жизни.
И вот проходит месяц. Целый длинный месяц с тех пор, как я вернулась домой.
Я снимаю маленькую квартиру недалеко от университета, в котором училась. Там пахнет кошками соседки и жареной картошкой. И я привыкла. Ночью слышно, как за стеной ругаются и мирятся.
Я решаю заняться тем, на что училась, и нахожу работу в частной языковой школе. Днем объясняю детям разницу между present perfect и past simple , вечером проверяю тетради, пью дешевый чай на кухне.
А ночью мне часто снится песок.
Не как кошмар, а как фон.
Я стою в пустыне, а Амин идет ко мне, как тогда, в буре. Я просыпаюсь с ощущением его руки на своей талии. Тянусь к телефону, чтобы написать, и вспоминаю: у меня нет его номера. Только адрес посольства и имя, которое знает весь мир.
Я саму себя убеждаю, что это к лучшему.
Я стараюсь не читать новости о нем. Но иногда открываю сайт, вижу заголовки про «усмиренный бунт» и «жесткого, но справедливого правителя» – и сердце начинает биться чаще. Я быстро закрываю вкладку.
Жизнь складывается. По крайней мере, так кажется со стороны. Я учу детей говорить: «My name is…», а сама каждый день заново пытаюсь ответить на вопрос: «Кто я теперь?»
Вечерами, возвращаясь домой по заледенелому тротуару, я иногда ловлю себя на том, что ищу взглядом дорогие черные машины у подъезда. Потом усмехаюсь: ну да, конечно. Шейхи не ходят по нашим дворам.
В один такой вечер я иду с работы. На плечах – сумка с учебниками, в руках – пакет с продуктами из супермаркета. Снег скрипит под ботинками. Дышать холодно, но приятно.
Я сворачиваю во двор. Фонари желтые, тусклые. У моего подъезда стоит черная машина. Новая. Дорогая. В этом районе таких не бывает.