Я не спал до двух ночи.
Думал о ней.
О том, как бы я её трахнул. Жёстко. Нежно. Всеми способами сразу.
О том, как бы я её поцеловал. В губы. В шею. В плечо.
О том, как бы я её обнял. И не отпускал. Пока она сама не скажет: «Отпусти».
Может, это и называется извращением. А может, просто честностью. Честностью перед собой. Потому что кто бы что ни говорил, а в голове у каждого — свой маленький кинотеатр. И в этот момент она была главной звездой.
Я перевернулся на бок. Подушка пахла ничем. Я представил, что пахнет ею. Глупо. Но приятно.
Я закрыл глаза. И снова представил её. Не лицо. Тело. Как она раздевается. Как стоит передо мной голая. Как я провожу рукой по её животу, ниже, ниже. Член налился кровью. Твёрдый. Горячий. Я хотел её так, что сводило мышцы.
Я не стал отгонять мысли. Я решил закончить это.
Представил, как мы в книжном магазине. Поздно. Никого нет. Свет луны падает на витрину. Она стоит у окна, облокотилась ладонями на стекло. Платье задралось. Трусов нет. Я подхожу сзади. Прижимаюсь. Член упирается в неё.
— Не здесь, — шепчет она.
— Здесь.
Я вхожу. Медленно. Глубоко. Она стонет. Я беру её за волосы. Тяну на себя. Двигаюсь жёстко. Её ладони скользят по стеклу. Она кончает. Кричит. Я кончаю следом. Ярко. Пульсирую в ней.
Я открыл глаза. В темноте. Рука на члене. Всё мокрое. Я кончил. По-настоящему. Сильно.
Лёг на спину. Дышал. Возбуждение отпустило. Мысли ушли.
Я тогда не знал, что она перевернёт мою жизнь. Что я перестану быть охотником. Что буду ждать её сообщения как мальчишка. Что буду сходить с ума. Что буду писать стихи. Я, блядь, который никогда ничего не писал.
Но это всё потом.
А пока я просто лежал в темноте. Смотрел в потолок. И думал о ней.
И то, что она плевать на меня хотела, заводило ещё больше.
Я вышла из книжного и не обернулась.
Слышала шаги за спиной. Знала, что он смотрит вслед. Но не обернулась. Потому что если бы обернулась — он бы понял. Понял бы, что мне не всё равно. А мне не должно было быть всё равно. Я замужем. У меня ребёнок. У меня нет времени на наглых типов, которые подходят к незнакомкам в книжных магазинах и говорят: «Это моя любимая».
Но я думала о нём. О том наглом типе из книжного.
Дома, когда дочка уснула, я сидела на кухне, пила чай и прокручивала в голове тот вечер. Его голос. Его улыбку. Его глаза. Такие, что хотелось влепить пощёчину. И поцеловать. Одновременно.
Я злилась на себя. Зачем я вообще зашла в тот магазин? Зачем взяла в руки этот сборник? Зачем не послала его сразу? Я прокручивала разные варианты. В одном я посылала его на три буквы. В другом — молча уходила, даже не взглянув. В третьем — вообще не заходила в книжный.