При виде нас с Рогнедой люди оживлялись, вскакивали. Крестьяне и работяги кланялись, вольные охотники лишь обозначали поклон. Гордые. Я шел, перекидываясь шутками со знакомыми, а чаще — абсолютно незнакомыми людьми. Разрослось мое войско. Права была Радомира — стоит удачливому вождю кинуть клич, и под его знамена соберутся все, кто готов сражаться за свою землю или богатую добычу.
Ветераны сидели дальше, под сенью кривых деревьев. Ушкуйники, контрабандисты, охотники за артефактами. Их оружие было другим: самодельные, но смертоносные магострелы с приваренными умельцами руническими аккумуляторами, трофейные имперские «Громовержцы», «Жала», выменянные на складах княжества за ништяки из анмалии. На поясах болтались обереги и старые гранаты, перепаянные под самопальные маго-детонаторы. Я бы не рискнул такую хрень таскать на себе. Суровые мужики перебрасывались хриплыми фразами, спокойно и без надрыва. Для них — война привычное дело. Кто-то чистил оружие, сплевывая в грязь черную от едкой дурманящей жевательной смеси слюну. Кто-то травил похабные байки.
— Добыча будет, ярл? — бросил седой ушкуйник, со шрамом через губу, щурясь на меня недобрым волчьим взглядом, — Или, как у родовых — одни дырки в шкуре?
Не помню его. Видимо из недавно примкнувших. Судя по шрамам и повадкам — вояка опытный. И борзый. Последнюю неделю таких волчар пришло под мои знамена немало. Эти, в отличие о местных-новобранцев, воюют не за идею, за хабар. Потому и вопросы задают не стесняясь. Для них все мои титулы и грамоты, жалованные Великим князем — пустой звук. Они со мной, пока со мной удача. Отвернись она от меня и эти ребята в лучшем случае сразу уйдут, в худшем воткнут нож в спину.
— Бери, что унесёшь, — ответил я, — Только у имперцев разрешение спроси. А то, вдруг, они против будут.
— Ха! — ощерился в щербатой улыбке разбойник, — С пиндосами мы с братишкой договоримся, — он ткнул коричневым, перекрученным как корень старого дерева пальцем в свой магострел, — Всегда договаривались и сейчас договоримся. Как дуван дуванить будем, ярл?
— Дуван еще взять надо, Щербатый, — прохрипел Стрежень, выныривая из темноты, — Не надоедай ярлу. Я же тебе говорил, по закону, как полагается, добычу поделим.
— Законы у всех свои. У нас свои, а у них, — он криво оскалился на нас с Рогнедой, — свои.
Я смотрел в его глаза — жёсткие, холодные как лёд. Конфликт перед боем хуже яда. Ушкуйники за Щербатым притихли, ждали. Рогнеда сжала рукоять магострела. Стрежень напрягся. Сейчас одна фраза решает всё.
— Закон один, Щербатый — бей эллинов, бери добычу, — сказал я, с ухмылкой глядя ему в глаза, — А дуван поделим, как братья, когда супостата одолеем. Золотые побрякушки, что звенят громче их храбрости, так и быть, для тебя от ватаманской доли отсыплю. Бабе своей на ожерелье унесешь! Баба-то есть? Или ты с братишкой живешь? — я кивнул на ухоженный, с любовью украшенный костяной резьбой магострел ушкуйника.