— Тогда ждем княжну и выступаем, время не ждет, — и мы, втроем, не сговариваясь, посмотрели на восток, где над черной стеной тайги уже наливался светло-розовым светом край горизонта.
В подземелье воняло сыростью и гнилью. Стены, покрытые слизью и мхом, блестели под светом фонарей, что держали ватажники. Местами потолок осыпался, сапоги скользили по мокрому камню. Крысы с омерзительным писком шныряли под ногами. Огромные жирные многоножки выползали из трещин, и с влажными шлепками падали на пол, хрустя под подошвами. Снаружи была холодная промозглая ранняя весна, а здесь, под землёй, было тепло и душно. Пот тёк по спине, исподняя рубаха неприятно липла к телу.
Бледное лицо Всеволода выделялось белым пятном в тусклом свете фонаря. Контрабандист бесшумно шагал впереди, уверенно переставляя ноги, будто при свете дня. Следом, спотыкаясь и оскальзываясь, шел я с Рогнедой и два десятка его ватажников. Шаги гулко отдавались под довольно высокими сводами, смешиваясь с монотонной капелью сочащейся сверху воды и верещанием крыс. Жуткое и неприятное место, подавляющее древней темной силой, лишь слегка слабее гудящего в аномалии Хаоса. Интересно, а снаружи эта черная как чернила, вязкая, тягучая мощь совсем не чувствуется, словно что-то не пускает ее в мир.
Я бросил взгляд на Рогнеду. Бледная, глаза пустые, пальцы стиснули «Жало». Сердце кольнуло. Нет, не жалостью. Княжна — воин и она не заслуживает унижения жалостью. Ненавистью к тем, кто почти сломал гордую Валькирию, превратил ее в жалкую тень самой себя. Плен не переставая грыз девушку. Я знал, она рвётся в бой, чтоб избавится от этой боли. Забыться в бою или умереть. Только вот хренушки! Умереть я ей не дам!
Кто-то из ватажников споткнулся и с матерком плюхнулся на покрытый вонючей водой пол. Тут же послышалось хриплое шипение Стрежня:
— Тише, волчары, — буркнул он, когда один задел стену, осыпав щебень. — Эллины не услышат, так крысы сбегутся полакомиться вашими жилистыми стухшими окорочками.
Ватажники тихонько захихикали, но промолчали. Сейчас не время для разговоров и шуток.
А стены, покрытые еле различимыми под слизью непонятными рунами, давили все сильней, тянули шею вниз, к земле, отдавались молотками в висках. Ватажники тяжело дышали. Обереги на поясах звякали, полыхая красным в темноте.
Подземелье будто напоминало о старых долгах. Я почувствовал это первым — холод по спине, будто кто-то недобро смотрел на меня из непроглядной тьмы. Память Хлынова, его злость, его воля. Она жила в стенах, в рунах, в древних кирпичах. Ноги налились тяжестью, каждый шаг давлся с трудом, будто мы двигались сквозь толщу воды.