— Это похоже на Ветрова. — Дима встал, забрал поднос. — Я предупредил. Дальше сама решай.
Он ушёл.
Ари осталась одна. Гречка остыла. Сок в пакете стал тёплым.
Она смотрела в одну точку и думала.
«Два человека за один день. Ксения назвала меня игрушкой. Дима сказал, что он опасен.
А сам Демид… он ведёт себя так, будто я ему интересна. Провожает взглядом. Предупреждает о Ксении. Говорит, что я не боюсь его.
Или это всё игра? Спор? «Кто быстрее сломает нищебродку»?
Я не знаю. И это самое страшное. Я ничего про него не знаю. Но уже не могу перестать о нём думать».
—
Вечером Ари сидела в библиотеке.
Она готовилась к зачёту по матанализу. Учебники горой, конспекты разбросаны. Одна лампа горит. Тишина. Только шуршание страниц и далёкий гул вентиляции.
Она пыталась сосредоточиться на формулах. Но цифры сливались. Перед глазами стояло его лицо. Платиновая чёлка. Кривая улыбка. Серо-голубые глаза, которые смотрели так, будто она — единственная в комнате.
Она заставила себя читать. Переписала формулу три раза. Взялась за следующую.
В одиннадцать библиотека опустела.
Студенты уходили парами и поодиночке. Гасли лампы в соседних залах. Осталась только она — в самом дальнем углу, под зелёным абажуром.
— Ты реально учишься в двенадцать ночи? — раздалось из темноты.
Она вздрогнула.
Демид стоял в проходе между стеллажами. В чёрной толстовке с капюшоном, платиновые волосы мокрые — видимо, только из душа. Без браслета. Без улыбки. Просто стоит и смотрит.
— Тебя что, не научили стучаться?
— Не научили. — Он сел напротив, отодвинул стул. — У меня плохое воспитание.
— Это я заметила.
Он взял её конспект, полистал. Нервно. Как будто искал что-то.
— Хороший почерк. Академический. Скучный. Как ты.
— Отдай.
— Забери.
Он держал тетрадь над головой. Ари потянулась — и оказалась слишком близко. Лицом к его груди. Пахло дорогим парфюмом, табаком и мятой.
— Ты краснеешь, Громова, — прошептал он. — Это мило.
— Отдай, — повторила она, стараясь не смотреть на его губы.
Он опустил тетрадь. Но не отпустил. Взял её руку, лежащую на столе. Переплёл пальцы.
Я должна была отдёрнуть руку. Должна была сказать что-то едкое, послать его, встать и уйти. Но мои пальцы замерли. Его ладонь была горячей, сухой, уверенной. И я… я не хотела, чтобы он отпускал.
— Что ты делаешь? — спросила Ари шёпотом.
— Не знаю, — ответил он так же тихо. — Кажется, схожу с ума.
— Отпусти.
— Не могу.
Он смотрел на их сплетённые пальцы. На её тонкие, бледные руки. На свои — загорелые, с аккуратными ногтями. Контраст.
— Почему ты такая? — спросил он.
— Какая?