В комнате повисла тяжелая пауза. Я живо представила себе Бьянку в далеком, солнечном Неаполе, баюкающую малышку и ждущую писем от мужа, которого вот-вот бросят в мясорубку европейской войны.
Василий Петрович нахмурился, подошел к своему массивному секретеру и достал оттуда чистый лист бумаги.
— Вы никуда не поедете, капитан, — спокойно и веско произнес граф, обмакивая перо в чернильницу. — Я не для того вытаскивал вас из-под пуль в июле, чтобы зимой вы замерзли где-нибудь под Страсбургом. Ваша жена и дочь ждут вас живым.
— Но приказ… — растерянно начал Жозеф.
— Оставьте приказы политикам, — отрезал Василий Петрович. — В военном министерстве сейчас такой же хаос, как и везде. У меня остались… скажем так, весьма влиятельные должники в штабе парижского гарнизона. Пара рекомендательных писем, немного золота в правильные руки — и ваш перевод в Рейнскую армию будет аннулирован из-за острой необходимости вашего присутствия в столице.
Жозеф порывисто вскочил, на его глазах блеснули слезы благодарности. Он был храбрым человеком, но мысль о том, что он может больше никогда не увидеть Бьянку, разрывала ему сердце.
— Ваше сиятельство,дядя … я в неоплатном долгу перед вами.
— Оставим это, — граф махнул рукой, запечатывая письмо сургучом. — Будете служить в Париже. Хотя, боюсь, здесь скоро будет не безопаснее, чем на Рейне.
Жозеф мрачно кивнул, соглашаясь со словами мужа.
— Вы правы, граф. Остаться в столице — это благо для моей семьи, но сама служба превращается в сущий кошмар. Национальная гвардия больше не та.
— Что вы имеете в виду? — спросила я.
— Сентябрьский декрет, который ограничивал службу состоятельными гражданами, рухнул под давлением толпы, — с горечью произнес новоиспеченный капитан. — Теперь в Гвардию берут абсолютно всех. В наши ряды вливаются тысячи голодранцев из предместий — санкюлоты, подмастерья, вчерашние бродяги. Они не знают дисциплины, презирают офицеров и подчиняются только демагогам из радикальных клубов.
Жозеф посмотрел на нас тяжелым, пророческим взглядом.
— Оружие теперь в руках улицы, мадам Анна. И я боюсь, что очень скоро они повернут свои штыки не против внешнего врага, а против нас самих.
Глава 51.Начало 1792 года: Вкус крови и горечь без сахара
Новый, тысяча семьсот девяносто второй год обрушился на Францию без милосердия, сразу показав свой жестокий оскал. Вместо праздничных надежд он принес с собой голод, страх и предчувствие большой европейской бойни.
Казалось бы, где Париж, а где далекие острова Карибского моря? Но в конце января до столицы докатились страшные вести с Сан-Доминго: там вспыхнуло небывалое по своей жестокости восстание рабов. Гаити пылало, плантации были уничтожены, и следствием этого колониального пожара стала мгновенная катастрофа в Париже.