— Да, душа моя, придут, — спокойно ответил граф, поправляя манжеты. — И я снова им заплачу.
Он поднял на меня взгляд, в котором читался холодный прагматизм опытного хозяина.
— Сейчас они по-своему правы. Бумажные деньги, которые печатает Собрание, стремительно превращаются в мусор. Все дорожает с каждым днем, и наши люди не должны страдать из-за того, что правительство этой страны не смыслит в экономике. Если мы хотим, чтобы в этом доме нас не зарезали ночью наши же лакеи, мы обязаны их кормить.
И он был абсолютно прав. Инфляция в Париже была чудовищной. Она безжалостно выкручивала цены на всё — от дров и свечей до простой буханки хлеба. Ассигнации обесценивались с такой скоростью, что торговцы на рынках предпочитали вести натуральный обмен, лишь бы не брать в руки эти пустые бумажки. Серебро стало единственной гарантией сытости и, как следствие, нашей собственной безопасности.
Глава 50.
Конец года: Барабаны войны и новые эполеты
К концу года дыхание надвигающейся войны стало ощущаться в Париже почти физически. Иллюзия мирной зимы таяла с каждым новым декретом Законодательного собрания.
Еще четырнадцатого декабря Василий Петрович сообщил мне за ужином, что Франция начала стягивать войска к границам. Собрание сформировало три новые армии. Командование Армией Севера поручили опытному Рошамбо, Рейнской армией — старому вояке Николя Люкнеру. А вот Армию Центра, базирующуюся в Меце, отдали маркизу де Лафайету. Герой Старого и Нового света, еще недавно собиравшийся сажать капусту в своем поместье, снова был призван на службу. Республика нуждалась в громких именах.
Рождество прошло в тягостной, сдавленной атмосфере. А сразу после праздников, двадцать восьмого декабря, Законодательное собрание проголосовало за созыв массовой армии добровольцев для защиты рубежей.
Париж буквально взорвался патриотическим энтузиазмом. На площадях забили барабаны, повсюду разворачивались вербовочные пункты, украшенные трехцветными флагами. Подвыпившие толпы распевали марши, требуя немедленно раздавить тиранов Европы. Но в нашем особняке этот энтузиазм никто не разделял.
На следующий день после оглашения декрета в кабинет графа тяжелым шагом вошел Жозеф. На его плечах тускло поблескивали новенькие капитанские эполеты, но лицо молодого человека было серым, а под глазами залегли глубокие тени.
— Поздравляю с повышением, мой друг, — мягко сказала я, подходя к нему. — Но вы совсем не выглядите обрадованным.
Жозеф снял шляпу и устало опустился в предложенное кресло.
— Чему радоваться, мадам Анна? — глухо ответил он, глядя в пол. — Мой батальон направляют на фронт. Мы приписаны к Рейнской армии генерала Люкнера. Выступаем через две недели.