— Я приказал стрелять, — прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Что поделать… Приказ есть приказ. Мы дали залп. Я видел, как падали люди, которых я клялся защищать.
Жозеф закрыл лицо руками.
— Я офицер, я должен поддерживать порядок. Но стрелять в голодных женщин… Но все это кончится плохо, Ваше сиятельство. Мы тонем в крови, и это только начало.
Я смотрела на согбенную фигуру юноши, чья юная жена сейчас баюкала дочь под мирным неаполитанским солнцем, и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Революция, обещавшая свободу и равенство, окончательно превратилась в чудовище, пожирающее собственных детей и заставляющее хороших людей совершать непоправимое. И спастись от этого чудовища было уже почти невозможно.
глава 52.Дефицит, расставания и новые тайны
Голодные бунты и пустые прилавки заставили нас приспосабливаться к новым, пугающим реалиям. В то время как на улицах Парижа из-за горсти кофе могли проломить голову, кладовые нашего особняка постепенно пополнялись дефицитными товарами. Через одного знакомого депутата, месье Трюбо — человека изворотливого, обладающего нужными связями и не обремененного лишними принципами, — мне удалось сделать внушительные запасы. Теперь в наших подвалах хранились мешки с настоящим колониальным сахаром и кофейными зернами. В эпоху, когда бумажные деньги стремительно превращались в мусор, эти запасы гарантировали и сытость, и лояльность наших слуг.
Вскоре наш особняк покинул Мишель. Наш учтивый «конюх» с руками музыканта так и не поехал в Неаполь, как мы с ним мечтали той осенью. Ночью за ним прибыл надежный курьер, чтобы тайно вывезти юношу в Швейцарию — один из немногих оставшихся безопасных маршрутов для тех, за кем охотились радикалы.
Швейцарский канал вообще стал для нас спасательным кругом. Именно через швейцарского посланника, с которым мой муж водил давнюю дружбу, Василий Петрович теперь наладил почту. Мы снова могли тайно пересылать и получать письма из России, минуя жадную перлюстрацию новых революционных комитетов.
Но самым горьким событием тех дней для меня стал уход Прасковьи. Моя верная русская горничная, которая была со мной рядом в самые тяжелые и радостные моменты, однажды вечером вошла в мою спальню, робко теребя край передника. Заливаясь густым румянцем, она призналась, что полюбила французского лейтенанта и тот зовет ее с собой к месту новой службы, на юг.
— Отпустите, барыня… — она всхлипнула и попыталась упасть в ноги. — Жить без него не могу. Венчаться хотим, а потом сразу в Марсель отбываем.