Я смотрела в любящие глаза мужа и улыбалась одними губами. Моя хрупкая надежда на то, что история пойдет по другому, бескровному пути, таяла с каждым днем. Собрание не потушило пожар, оно лишь заботливо закрыло крышку котла, под которым уже разгоралось пламя нового, настоящего Террора.
Светская жизнь Парижа, несмотря на все политические катаклизмы, отказывалась умирать. Она лишь меняла декорации и главных актеров. В начале октября мы с Василием Петровичем получили приглашение на прием к Шарлю Морису де Талейрану.
Наш старый знакомец, бывший епископ Отёнский, чувствовал себя в новой политической реальности как рыба в воде. Лишенный духовного сана, он, казалось, ничуть не расстроился. Напротив, Талейран сиял. Законодательное собрание сменило Учредительное, и хотя формально старым депутатам запретили избираться в новый парламент, Шарль Морис оставался важнейшей, теневой фигурой политического Олимпа, дергая за ниточки с присущей ему грацией.
Когда мы подошли к нему, чтобы засвидетельствовать почтение, он был окружен стайкой восторженных слушателей и сыпал остротами.
— Ах, граф, леди Анна! Какое счастье видеть подлинную элегантность в эти суровые дни равенства, — проворковал Талейран, изящно опираясь на свою знаменитую трость.
— Вы, как всегда, в прекрасном расположении духа, гражданин Талейран, — с легкой иронией заметил мой муж. — Говорят, из Рима пришли весьма суровые вести?
Речь шла о папском бреве — Пий VI официально отлучил Талейрана от церкви за поддержку революции и присягу новой конституции. Любого другого это повергло бы в ужас, но только не Шарля Мориса.
— О, вы про гнев Святого Отца? — Талейран небрежно взмахнул рукой в кружевном манжете, и вокруг заулыбались. — Признаться, это отлучение сняло с моих плеч тяжкий груз. Святой Престол наконец-то освободил меня от необходимости заботиться о душах паствы, и теперь я могу всецело посвятить себя спасению их кошельков и жизней. К тому же, быть отлученным в Париже нынче — это почти хорошая рекомендация!
Глава 46. Парижская мода.
Глядя на себя в зеркало холодным осенним утром, я не могла не отметить, как разительно изменилось мое отражение. В 1791 году мода во Франции переживала стремительную политизацию и радикальное упрощение. Выходить на парижские улицы в том виде, в каком я блистала на приемах всего пару лет назад, было равносильно самоубийству — роскошный придворный стиль Версаля стал смертельно опасен, а его место прочно занял суровый «патриотический» костюм.
Но, признаться честно, для меня, женщины, помнящей комфортную одежду из другого века, это было величайшим облегчением!