— Видишь, душа моя, — негромко произнес муж, предлагая мне руку. — Жизнь возвращается в законное русло. Собрание завершило свой великий труд.
Я оперлась на его локоть, мысленно перебирая в голове ворох газетных новостей последних дней. Конец сентября выдался на редкость плотным на декреты, в которых Собрание пыталось спешно зацементировать свой успех.
— Они приняли весьма любопытные законы, — осторожно начала я. — Двадцать седьмого сентября объявили, что любой человек, ступивший на землю Франции, свободен, независимо от цвета кожи. И французским евреям наконец-то предоставили полное гражданство.
— Прекрасный жест в духе Просвещения, — кивнул граф, слегка постукивая тростью по дорожке. — Торжество разума.
— Да, но ты заметил их иезуитскую оговорку? Рабство отменили только в самой Франции. В заморских колониях, которые приносят Собранию баснословные доходы, чернокожие рабы так и останутся в цепях. Их хваленое равенство заканчивается там, где начинаются большие деньги.
Василий Петрович лишь снисходительно усмехнулся: — Политика, Анна, всегда строится на компромиссах. Торговля не терпит резких потрясений. Зато обрати внимание на другой закон, от двадцать девятого сентября. Они, наконец, навели порядок в Национальной гвардии.
Я нахмурилась. Этот закон пугал меня больше всего. — Ограничить службу только теми, кто платит высокий налог? Они просто вышвырнули оттуда рабочий класс, всех этих ремесленников и мелких лавочников, которые стояли с ними на баррикадах!
— И слава Богу, — отрезал граф. — Оружие должно быть в руках почтенных, состоятельных буржуа, которым есть что терять, а не у голодной уличной рвани. Это гарантия порядка и защиты собственности.
Я промолчала, чувствуя, как осенний холодок пробирается под шаль. То, что мой муж, аристократ старой закалки, считал благом, мне виделось катастрофой. Я знала психологию толпы: отняв у вооруженных бедняков законный статус гвардейцев, Собрание не разоружило их, а лишь озлобило и вытолкнуло за рамки закона. Теперь эти люди станут армией радикалов.
— А вчера был их последний день, — добавила я, глядя, как ветер гонит по аллее сухую листву. — Тридцатое сентября. Учредительное собрание закрыто.
— Да, и завершили они его очень мудро, — с удовлетворением в голосе заметил Василий Петрович. — Всеобщая амнистия. Все, кто был наказан за незаконную политическую деятельность начиная с тысяча семьсот восемьдесят восьмого года, прощены. Лист очищен. Нация примирилась сама с собой.
Граф остановился и посмотрел на меня с нежной уверенностью, ожидая, что я разделю его облегчение. Но в моей груди нарастала глухая паника. Амнистия… Для Собрания это был красивый финальный аккорд. Для меня же — амнистия означала, что все те радикалы, Дантоны, Мараты и Демулены, которые скрывались после расстрела на Марсовом поле, теперь легально вернутся в Париж. Злые, полные жажды мщения и абсолютно безнаказанные.