Попрощавшись с разочарованным капитаном Даррелом в Марселе, я пересела на дилижанс до Парижа. И вот тут сказки закончились, уступив место суровой реальности революционной страны.
Дорога превратилась в сущий ад. Полиция и патрули бездействовали или вовсе разбежались, а провинция была отдана на откуп бандам, прикрывавшимся высокими политическими лозунгами. Наш дилижанс грабили дважды. Первый раз это случилось под Лионом: вооруженные люди в грязных блузах, назвавшиеся «патриотами», выпотрошили кошельки пассажиров и сняли с нас все мало-мальски ценные украшения. Второй раз нас остановили уже на подъезде к столице, и эти господа оказались куда менее щепетильными — они забрали даже часть багажа.
В итоге я въехала в Париж грязная, уставшая, с абсолютно пустым саквояжем. Единственное, что мне удалось спасти — это толстую пачку писем от Бьянки, которую я предусмотрительно зашила в подкладку дорожного платья.
Париж встретил меня оглушительным ревом, иллюминацией и безумным столпотворением. Город бурлил, словно в него плеснули молодого вина. Из обрывков уличных разговоров и выкриков газетчиков я поняла причину этого всеобщего, истеричного веселья. Шли десятые числа сентября. Тринадцатого и четырнадцатого числа король Людовик XVI официально принял и подписал новую Конституцию.
Толпа искренне верила, что революция на этом окончена. Что теперь настанет золотой век свободы и закона, а король и нация слились в едином порыве. Звучали крики: «Да здравствует нация! Да здравствует король!». Но, глядя на эти восторженные лица, я чувствовала лишь горечь. Я знала, что эта конституционная идиллия — не более чем декорация, за которой уже точат ножи для гильотины.
Наш особняк встретил меня тишиной. Когда запыхавшийся привратник открыл мне дверь, он буквально остолбенел, выронив из рук подсвечник.
— М-мадам?.. — только и смог выдавить он, глядя на меня, как на привидение.
Я не стала дожидаться доклада и сама взбежала по лестнице в кабинет мужа. Распахнув тяжелые дубовые двери, я замерла на пороге.
Василий Петрович стоял у стола, склонившись над какими-то бумагами, а Жозеф, в расстегнутом мундире Национальной гвардии, сидел в кресле, устало потирая виски. При звуке открывающейся двери оба подняли головы.
На несколько секунд в кабинете повисла звенящая, нереальная тишина. Лицо графа побледнело, он моргнул, словно не веря собственным глазам.
— Анна?.. — голос мужа дрогнул, потеряв свою обычную дипломатическую уверенность. — Боже мой… Анна!
Шок мгновенно сменился бурей эмоций. Василий Петрович бросился ко мне, сгреб в охапку и прижал к себе так крепко, что у меня перехватило дыхание. Он целовал мое лицо, волосы, бормоча слова любви и ругая меня за безрассудство одновременно.