Только что завершился потрясающий рождественский ужин, и теперь со всех сторон неслись искренние, восторженные похвалы в адрес нашей кухарки. Настасья, раскрасневшаяся от жара печи и всеобщего внимания, смущенно теребила край своего безупречно накрахмаленного фартука, то и дело кланяясь.
— Право слово, Настасья, твоя утка с яблоками и этот невероятный медовый пирог затмили бы кулинарные изыски самого Тюильри! — с восхищением произнес Жозеф, салютуя ей бокалом. Бьянка, сидевшая рядом с мужем, согласно кивнула, с гордостью глядя на него и, казалось, напрочь забыв о своих недавних тревогах.
Рядом с кухаркой стоял ее муж, степенный Архип. Он сдержанно улыбался в густую бороду, всем своим видом показывая, что ни минуты не сомневался в талантах своей супруги. Анабель, одетая в прелестное платье собственного пошива из льдисто-голубого муслина, тихо смеялась, пригубив вина. С аккуратно уложенными волосами и легким румянцем на щеках она казалась сейчас не беглой забитой сиротой, а настоящей юной аристократкой.
Василий Петрович сидел совсем близко. Он протянул руку и мягко, надежно накрыл мою ладонь своей. В его глазах отражались блики каминного пламени и безграничная нежность человека, который едва не потерял всё, но смог удержать.
Я улыбалась им всем. Улыбалась, глядя на ожившую Бьянку, на сильного Жозефа, на сияющую Анабель и на своего мужа. Но глубоко внутри, за этой светлой праздничной маской, тяжелым пульсом билась темная, неотвязная мысль.
Заканчивался ужасный год. Но я знала: год следующий, тысяча семьсот девяносто третий, будет еще ужаснее. Мое проклятое знание истории безжалостно рисовало картины грядущих месяцев, нависая надо мной невидимым дамокловым мечом. Январский холод и эшафот на площади Революции, куда под барабанный бой взойдет король Людовик. Октябрьская промозглая слякоть и тряская телега, везущая поседевшую, униженную Марию-Антуанетту. Якобинский террор захлестнет Францию реками крови, превращая гильотину в ненасытный конвейер смерти, пожирающий не только аристократов, но и самих революционеров. Европа содрогнется, и эта война растянется на долгие, мучительные десятилетия.
Я крепче сжала руку мужа, словно ища у него физической защиты от собственных мыслей. Мы в безопасности. Шарль мирно спит наверху в своей детской кроватке, укрытый теплым одеялом, и ни один комиссар не придет за ним в ночи. Мы обманули историю.
В этот самый момент тишину ясного зимнего вечера прорезал первый густой, бархатный удар колокола из ближайшей церкви. К нему тотчас присоединился второй, третий, и вскоре над всем Неаполем, над темной, дышащей вечностью гладью Тирренского моря поплыл торжественный, всепоглощающий медный звон.