— Обещай мне… — прохрипела я, заходясь в новом, мучительном приступе кашля, от которого на губах выступила кровь. — Обещай, Василий. Если я не выкарабкаюсь… эта тетрадь. Там вся правда. О том, откуда я знаю про гильотину, про короля… про тысяча восемьсот четырнадцатый год. Про то, кем я была до того, как очнулась в теле графини. Ты должен знать.
— Мне не нужна никакая правда без тебя! — в отчаянии воскликнул граф, прижимаясь лбом к моим горячим рукам. — Я не открою этот стол, Анна. Тебе придется самой рассказать мне все это, когда ты поправишься. Слышишь? Самой!
Бессилие светил медицины
На следующее утро мое состояние ухудшилось настолько, что Жозеф на самой быстрой лошади помчался в Неаполь, чтобы привезти личного медика короля Фердинанда.
В спальне запахло камфорой, уксусом и жжеными травами. Светила неаполитанской медицины, качая напудренными париками, собирались у моей постели консилиумами. Их методы, характерные для конца восемнадцатого века, пугали меня не меньше самой болезни:Врачи настаивали на том, чтобы выпустить «дурную кровь», усугубляя мою и без того критическую слабость. Мою грудь обкладывали обжигающими компрессами, оставлявшими на коже красные ожоги.Я покорно глотала отвратительные на вкус зелья, сваренные из толченого рога и сока опийного мака, чтобы хоть немного унять разрывающий легкие кашель.
Но ничего не помогало. Воспаление легких брало верх. Температура неумолимо ползла вверх, погружая меня в вязкий, липкий бред.
Двое суток я балансировала на тонкой грани между жизнью и смертью. Реальность смешалась с кошмарами.
Мне чудилось, что я снова стою на площади Революции, и тяжелый нож гильотины со свистом падает вниз, но вместо Марии-Антуанетты на эшафоте лежит мой маленький Шарль. Я кричала, пыталась бежать к нему, но ноги вязли в густой обозной грязи. Потом лица санкюлотов сменялись лицами врачей в белых халатах из моего настоящего, оставшегося где-то в двадцать первом веке, будущего. Они светили мне в глаза фонариком и качали головами под мерный писк мониторов…
И сквозь весь этот адский калейдоскоп я постоянно чувствовала одно — крепкую, прохладную мужскую руку, которая не выпускала мою ладонь ни на секунду. Василий Петрович не отходил от моей постели ни днем, ни ночью. Он сам поил меня с ложечки водой с лимоном, сам обтирал мое пылающее лицо мокрым полотенцем, не доверяя это даже преданной Бьянке.
Кризис наступил на третью ночь. Меня трясло так, что ходила ходуном массивная дубовая кровать. Я задыхалась, не в силах пробить спазм в бронхах. Граф, бледный как полотно, с почерневшими от недосыпа глазами, обхватил меня руками, прижав к своей груди, словно пытаясь поделиться собственным дыханием.