Пока леди Гамильтон очаровывала меня и других гостей, Василий Петрович был поглощен серьезной, тихой беседой с другим гостем посланника. Человеком, чье присутствие в Неаполе имело для нашей безопасности куда больший вес, чем любые светские интриги и скандалы.
Хозяин морей
В дальнем, слабо освещенном кабинете лорда Гамильтона, склонившись над развернутыми на дубовом столе морскими картами Средиземноморья, стоял капитан британского флота (и будущий великий адмирал) — Горацио Нельсон.
Это был человек совершенно иного склада, нежели изнеженные, напудренные неаполитанские придворные. Худощавый, невысокий, с обветренным, задубленным морской солью лицом и пронзительным, почти лихорадочным блеском в светлых глазах. Он не блистал изящными манерами, но от него исходила невероятная, пульсирующая внутренняя энергия. В его угловатых, резких движениях, в его командном голосе чувствовалась стальная воля человека, рожденного для жестоких штормов и морских сражений.
Граф почтительно представил меня моряку. Тот отвлекся от карт, выпрямился и поклонился, смерив меня цепким, оценивающим взглядом человека, привыкшего смотреть в подзорную трубу.
— Мое почтение, мадам, — произнес Нельсон резковатым тоном. — Ваш супруг только что поведал нам о том кровавом безумии, что творится сейчас во Франции. Это не просто крестьянский бунт, это смертельная болезнь. И если ее не остановить каленым железом, она перекинется на весь континент, пожирая троны один за другим.
Жестокая ирония и тайна красной тетради
— Не смей даже говорить об этом, слышишь? — голос Василия Петровича сорвался, потеряв свою всегдашнюю безупречную дипломатическую выдержку. Он упал на колени перед кроватью, сжимая мои пылающие, сухие ладони в своих руках. В его глазах, освещенных неверным светом ночника, плескался первобытный, неконтролируемый ужас. — Ты выжила в парижской мясорубке, ты прошла пешком через половину Европы! Какая-то простуда не смеет забрать тебя у меня сейчас, когда мы наконец-то обрели дом!
Но мне было страшно. Это была злая, поистине дьявольская ирония судьбы. Там, во Франции, шагая под ледяным осенним ливнем, по колено в чавкающей грязи, засыпая на гнилой соломе в дырявой брезентовой палатке, я ни разу даже не чихнула. Мой организм, мобилизованный животным страхом и инстинктом самосохранения, работал как швейцарские часы. А здесь, в безопасности, в натопленной неаполитанской спальне, на шелковых простынях, стоило мне лишь немного расслабиться, как болезнь нанесла предательский удар.
Обычный легкий кашель за несколько дней перешел в глубокий, раздирающий грудь бронхит. Каждый вдох давался с хрипом и болью, словно в легкие насыпали битого стекла.